Он потерял почву под ногами.
От жезла закона в его руке остались одни лишь обломки.
Неведомые раньше сомнения одолевали его.
В нем происходил нравственный перелом, некое откровение, глубоко отличное от того правосознания, какое до сей поры служило единственным мерилом его поступков.
Оставаться в рамках прежней честности казалось ему недостаточным.
Целый рой неожиданных событий обступил его и поработил.
Новый мир открылся его душе; благодеяние, принятое и вознагражденное, самоотверженность, милосердие, терпимость, победа сострадания над суровостью, доброжелательство, отмена приговора, пощада осужденному, слезы в очах правосудия, некая непостижимая божественная справедливость, противоположная справедливости человеческой.
Он видел во мраке грозный восход неведомого солнца; оно ужасало и ослепляло его, Филин был вынужден смотреть глазами орла.
Он говорил себе: значит, правда, что бывают исключения, что власть может заблуждаться, что перед некоторыми явлениями правило становится в тупик, что не все умещается в своде законов, что приходится покоряться непредвиденному, что добродетель каторжника может расставить сети для добродетели чиновника, что чудовищное может обернуться божественным, что жизнь таит в себе подобные западни, и думал с отчаянием, что он и сам был захвачен врасплох.
Он вынужден был признать, что добро существует.
Каторжник оказался добрым.
И сам он -неслыханное дело! -только что проявил доброту.
Значит, он обесчестил себя.
Он считал себя подлецом.
Он внушал ужас самому себе.
Идеал для Жавера заключался не в том, чтобы быть человечным, великодушным, возвышенным, а в том, чтобы быть безупречным.
И вот он совершил проступок.
Как он дошел до этого?
Как все это случилось?
Он и сам не мог бы сказать.
Он сжимал голову обеими руками, но сколько ни думал, ничего не мог объяснить.
Разумеется, он все время намеревался передать Жана Вальжана в руки правосудия, чьим пленником был Жан Вальжан и чьим рабом был он, Жавер.
Пока Жан Вальжан находился в его власти, он ни разу не признался себе, что втайне решил отпустить его.
Словно без его ведома, рука его сама собой разжалась и выпустила пленника.
Множество жгучих, мучительных загадок предстало перед ним.
Он задавал себе вопросы и отвечал на них, но ответы пугали его.
Он спрашивал себя:
"Когда я попался в лапы этому каторжнику, безумцу, которого я безжалостно преследовал, и он мог отомстить мне и даже должен был отомстить, не только из злопамятства, но и ради собственной безопасности, -что же он сделал, даровав мне жизнь и пощадив меня?
Исполнил свой долг?
Нет.
Нечто большее.
А я, когда тоже пощадил его, -что я сделал?
Выполнил свой долг?
Нет.
Нечто большее.
Следовательно, существует нечто большее, чем выполнение долга?"
Здесь он терялся, душевное его равновесие нарушалось; одна чаша весов падала в пропасть, другая взлетала к небу, и та, что была наверху, устрашала Жавера не меньше, чем та, что была внизу.
Он отнюдь не был ни вольтерьянцем, ни философом, ни неверующим напротив, он чувствовал инстинктивное почтение к официальной религии, однако рассматривал ее как возвышенный, но несущественный элемент социального целого; установленный порядок был его единственным догматом и вполне его удовлетворял; с тех пор как он стал зрелым человеком и чиновником, он обратил почти все свое религиозное чувство на полицию и служил сыщиком, -мы говорим это без малейшей насмешки, с полной серьезностью, -служил сыщиком, как служат священником.
Он знал своего начальника, г-на Жиске, и до сей поры ни разу не подумал о другом начальнике -о господе боге.
Внезапно почувствовав этого нового хозяина, бога, он пришел в замешательство.
Неожиданно оказавшись перед лицом бога, он растерялся; он не знал, как вести себя с таким властелином; ему было известно, что подчиненный всегда обязан слепо повиноваться, не имея права ни ослушаться, ни порицать, ни оспаривать, и что в случае слишком странного приказа у подначального остается один выход - подать в отставку.
Но как просить бога об отставке?
Что бы там ни было, Жавер возвращался к факту, заслонявшему для него все остальное, - он только что совершил тяжкое преступление.
Он не задержал закоренелого злодея, беглого каторжника.
Он выпустил острожника на волю.
Он украл у представителей закона человека, принадлежавшего им по праву.
Он действительно совершил это.
Он перестал понимать, он не узнавал себя.
Причины такого поступка ускользали от него, от одной мысли у него кружилась голова.
До этой минуты он жил слепой верой, порождающей суровую честность.