Полицейские узнают друг друга сразу, хотя бы по манере толкнуть дверь в караульное помещение.
Жавер назвал себя, показал сержанту свой билет и уселся за столом, где горела свеча.
На столе стояла свинцовая чернильница, лежали перья и бумага на случай протоколов или для письменных распоряжений ночным караулам.
Такой стол, с неизменным соломенным стулом возле него, по заведенному обычаю есть на всех полицейских постах; его непременно украшает блюдце самшитового дерева, полное опилок, и картонная коробочка с красными облатками для запечатывания писем; этот стол - низшая ступень канцелярского стиля.
Именно отсюда и идут официальные донесения.
Жавер взял перо и листок бумаги и принялся писать.
Вот что он написал:
"Несколько заметок для пользы полицейской службы.
Во-первых: я прошу господина префекта прочесть то, что следует ниже.
Во-вторых: арестанты после допроса разуваются и стоят на полу босиком, пока их обыскивают.
Многие, вернувшись в тюрьму, начинают кашлять.
Это влечет за собой расходы на лечение.
В-третьих наблюдение, со сменой агентов на отдельных участках, поставлено хорошо; но в особо важных случаях следовало бы, чтобы по крайней мере два агента не теряли друг друга из виду; если один из них почему-либо ослабит бдительность, другой следит за ним и заступает его место.
В-четвертых: непонятно, почему в тюрьме Мадлонет особым распоряжением запрещено заключенным иметь стулья, даже за плату.
В-пятых: в тюрьме Мадлонет закусочная отгорожена только двумя перекладинами, что позволяет арестантам хватать за руки буфетчицу.
В-шестых: арестанты, именуемые "выкликалами" и вызывающие других арестантов в приемную, требуют по два су с заключенного, чтобы выкрикивать их имена поотчетливее.
Это грабеж.
В-седьмых: в ткацкой мастерской за каждую спущенную нитку вычитают по десять су с заключенного, что является злоупотреблением со стороны подрядчика, так как холст от этого нисколько не хуже.
В-восьмых: недопустимо, что посетители тюрьмы Форс, направляясь в приемную приюта св. Марии Египетской, проходят через двор малолетних преступников.
В-девятых: замечено, что жандармы каждый день рассказывают во дворе префектуры о допросах обвиняемых.
Жандарм должен быть безупречным, и ему не подобает разбалтывать то, что он слышал в кабинете следователя, - это важный проступок.
В-десятых: госпожа Анри - честная женщина и содержит свою закусочную очень чисто; но женщине не годится быть привратницей возле одиночных камер.
Это недостойно тюрьмы Консьержери, как образцового учреждения".
Жавер вывел эти строки обычным своим ровным и аккуратным почерком, не пропустив ни одной запятой и громко скрипя пером по бумаге.
Внизу, под последней строкой, он подписал:
"Инспектор 1-го класса Жавер.
Полицейский пост на площади Шатле.
7 июня 1832 года, около часу пополуночи".
Жавер посушил свежие чернила на бумаге, сложил ее в виде письма, запечатал, надписал на обороте: "Донесение для администрации", положил на стол и вышел из комнаты.
Застекленная, забранная решеткой дверь захлопнулась за ним.
Он снова пересек по диагонали площадь Шатле, достиг набережной и, возвратившись с точностью автомата на то самое место, какое покинул четверть часа назад, облокотился на ту же плиту парапета и приняв ту самую позу.
Могло показаться, что он и не трогался с места.
Было совсем темно.
Наступил тот час мертвой тишины, какой бывает после полуночи.
Завеса облаков скрывала звезды.
Небо застилала густая зловещая мгла. Ни один огонек не светился в домах квартала Сите; прохожих не было, все ближние улицы и набережные опустели; Собор Парижской Богоматери и башни Дворца правосудия казались очертаниями самой ночи.
Фонарь освещал края перил красноватым светом.
Силуэты мостов изгибались вдали один за другим, расплываясь в тумане.
Река вздулась от дождей.
Место, где облокотился па перила Жавер, как помнит читатель, находилось над самой быстриной Сены, как раз над опасной спиралью водоворота, которая скручивалась и раскручивалась, точно бесконечный винт.
Жавер наклонил голову и заглянул вниз.
В черную воду.
Ничего нельзя было различить.
Вода бурлила, но реки не было видно.
По временам в головокружительной глубине вспыхивал, извиваясь, блуждающий огонек, так как даже в самую темную ночь вода обладает способностью ловить свет неизвестно откуда и отражать его искрящимися змейками.
Но огонек потухал, и все снова тонуло во мгле.
Будто там разверзалась сама бесконечность.
Внизу была не вода, а бездна.
Отвесная темная стена набережной, сливаясь с туманом и пропадая во тьме, круто обрывалась в эту бесконечность.
Ничего не было видно, но тянуло холодом воды и слабым запахом сырых камней.