Во-первых, он знал далеко не все; кроме того, в своем болезненном, быть может еще лихорадочном, состоянии, он не доверял этим нежностям, как чему-то странному и новому, имеющему цель подкупить его.
Он держался холодно.
Дед понапрасну расточал ему жалкие старческие улыбки.
Мариус внушал себе, что все идет мирно только до поры до времени, пока он молчит и подчиняется; но стоит ему заговорить о Козетте, как дед покажет свое настоящее лицо и сбросит маску.
Тогда разразится жестокая буря; снова встанет вопрос о ее семье, о неравенстве общественного положения, посыплется целый град насмешек и упреков, "Фошлеван", "Кашлеван", богатство, бедность, нищета, камень на шее, будущность.
Яростное сопротивление, и в итоге - отказ.
Мариус заранее готовился к отпору.
И затем, по мере того как жизнь возвращалась к нему, в его памяти всплывали прежние обиды, раскрывались старые раны, вспоминалось прошлое, и между внуком и дедом снова становился полковник Понмерси; Мариус говорил себе, что нечего ждать истинной доброты от человека, который был так жесток и несправедлив к его отцу.
И вместе с выздоровлением в нем росла неприязнь к деду.
Старик терпел это с кроткой покорностью.
Жильнорман отметил про себя, что Мариус, с тех пор как его принесли к нему в дом и он пришел в сознание, еще ни разу не назвал его отцом.
Правда, он не именовал его и "сударь", но строил фразы таким образом, что ухитрялся избегать всякого обращения.
Явно назревал кризис.
Как обычно бывает в таких случаях, прежде чем вступить в бой, Мариус испытал себя в мелких стычках.
На войне это называется разведкой.
Однажды утром Жильнорману, по поводу попавшейся ему под руку газеты, вздумалось отозваться с пренебрежением о Конвенте и изречь роялистскую сентенцию насчет Дантона, Сен-Жюста и Робеспьера. - Люди девяносто третьего года были титанами, - сурово отрезал Мариус.
Старик умолк и до самого вечера не проронил ни слова.
Мариус помнил сурового деда своих детских лет, и он счел это молчание за глубокий сдержанный гнев и, предвидя ожесточенную борьбу, тем упорнее начал мысленно готовиться к предстоящему сражению.
Он твердо решил, что в случае отказа сорвет все повязки, снова сломает ключицу, разбередит не зажившие раны и откажется от пищи.
Раны были его оружием.
Завоевать Козетту или умереть.
Он стал выжидать благоприятной минуты с угрюмым терпением больного.
Эта минута наступила.
Глава третья МАРИУС ИДЕТ НА ПРИСТУП
Однажды Жильнорман, пока его дочь приводила в порядок склянки и пузырьки на мраморной доске комода, наклонился к Мариусу и сказал самым ласковым своим тоном:
- Знаешь, мой мальчик, на твоем месте я больше налегал бы теперь на мясо, чем на рыбу.
Жареная камбала отличная еда при начале выздоровления, но, чтобы поставить больного на ноги, нужна хорошая котлета.
Силы Мариуса почти совсем восстановились; он собрался с духом, сел на своем ложе, оперся стиснутыми кулаками на постель, взглянул деду прямо в глаза и заявил с угрожающим видом:
- По этому поводу я должен вам кое-что сказать.
- Что такое?
- Дело в том, что я намерен жениться.
- Это уже предусмотрено, - отвечал дедушка, разражаясь хохотом.
- Как предусмотрено?
- Так, предусмотрено.
Девчурка будет твоей.
Мариус задрожал от радости.
Жильнорман продолжал:
- Ну да, бери ее, свою прелестную милую девочку.
Она приходит каждый день под видом старого господина справляться о твоем здоровье.
С тех пор как тебя ранили, она только и делает, что плачет и щиплет корпию.
Я наводил справки.
Она живет на улице Вооруженного человека, номер семь.
Ага, вот мы и договорились!
Ты хочешь жениться на ней?
Отлично, женись.
Попался, голубчик!
Ты задумал целый заговор, ты говорил себе: "Я все объявлю напрямик деду, этой мумии времен Регентства и Директории, этому бывшему красавцу, этому Доранту, обратившемуся в Жеронта; и у него были когда-то свои интрижки и страстишки, свои гризетки, свои Козетты; и он пощеголял в свое время, и он парил в небесах, и он вкусил от плодов весны; хочет не хочет, а придется ему вспомнить об этом.
Увидим тогда. Дадим бой!" Ах, ты решил взять быка за рога!
Хорошо же.
Я предлагаю тебе котлетку, а ты отвечаешь: