- Наконец-то я вас вижу! Это ты! Это вы!
Подумать только, пойти туда сражаться!
Зачем?
Это ужасно.
Целых четыре месяца я умирала со страху.
Как жестоко было с вашей стороны пойти в бой!
Что я вам сделала?
Я прощаю вам, но больше так не поступайте.
Когда пришли, чтобы пригласить нас сюда, я опять чуть не умерла, только уже от радости.
Я так тосковала!
Я даже не успела приодеться; должно быть, у меня ужасный вид.
Что скажут ваши родные, увидев мой смятый воротничок?
Да говорите же!
Все время говорю только я одна.
Мы по-прежнему живем на улице Вооруженного человека.
С вашим плечом, кажется, было ужас что такое?
Мне говорили, что в рану можно было засунуть целый кулак.
А потом, кажется, вам резали тело ножницами.
Как страшно!
Я так плакала, я все глаза выплакала!
Даже смешно, что можно столько вынести.
У вашего дедушки очень доброе лицо.
Не двигайтесь так, не опирайтесь на локоть, осторожнее, вам будет больно.
О, как я счастлива!
Наконец-то кончились наши страдания.
Я стала совсем дурочкой.
Я хотела столько вам сказать и все перезабыла.
Вы меня любите? По-прежнему?
Мы живем на улице Вооруженного человека.
Там нет сада.
Я все время щипала корпию. Взгляните, сударь; я натерла мозоль на пальце, это по вашей вине".
- Ангел! - прошептал Мариус.
"Ангел" - единственное слово, которое не может поблекнуть.
Никакое другое слово не выдержало бы тех безжалостных повторений, к каким прибегают влюбленные.
Затем, смущенные присутствием посторонних, они замолкли и, не произнося больше ни слова, тихонько пожимали друг другу руки.
Повернувшись ко всем находившимся в комнате, Жильнорман крикнул:
- Да говорите же громче, эй вы, публика!
Шумите, изображайте гром за сценой.
Ну, погалдите немножко, черт возьми, дайте же детям поболтать всласть!
Подойдя к Мариусу с Козеттой, он сказал им тихонько:
- Говорите друг другу "ты".
Не стесняйтесь.
Тетушка Жильнорман растерянно взирала на этот луч света, внезапно вторгшийся в ее тусклый старушечий мирок.
В удивлении ее не было ничего враждебного, ничего общего с негодующим, завистливым взглядом совы, устремленным на двух голубков. То был глуповатый взор бедной пятидесятисемилетней старой девы: неудавшаяся жизнь созерцала торжествующий расцвет любви.
- Девица Жильнорман старшая! - сказал ей отец.
- Я давно тебе предсказывал, что ты до этого доживешь.
Он помолчал с минуту и добавил:
- Любуйся теперь чужим счастьем.
Потом повернулся к Козетте:
- До чего же она красива! До чего хороша!