Жан Вальжан, весь в черном, следовал за ними и улыбался.
- Ах, господин Фошлеван! - говорил дед. - Не правда ли, какой чудесный день?
Я голосую за отмену всех огорчений и скорбей.
Надо, чтобы нигде отныне не было места печали.
Я предписываю всеобщее веселье, черт возьми!
Зло не имеет права на существование.
Неужели есть еще на свете несчастные люди? Честное слово, это позор для голубых небес.
Зло не исходит от человека, человек по существу добр.
Центр управления всеми людскими бедствиями находится в преисподней, иными словами, в Тюильрийской резиденции самого Сатаны.
Скажите на милость, я заговорил, как заправский демагог!
Что ж, у меня нет больше политических убеждений; пускай все люди будут богаты, пускай радуются жизни -вот все, чего я хочу.
Когда по выполнении всех церемоний, - произнеся перед лицом мэра и перед лицом священника все полагающиеся "да", подписав свое имя под брачным контрактом в муниципалитете и в ризнице, обменявшись кольцами, постояв рядом на коленях под белым муаровым венчальным покровом в облаках кадильного "дыма, -новобрачные, Мариус весь в черном, Козетта вся в белом, предшествуемые швейцаром в полковничьих эполетах, который громко стучал по плитам своей алебардой, прошли рука об руку, вызывая всеобщее восхищение и зависть, меж двумя рядами умиленных зрителей, к церковным дверям, распахнутым настежь, и направились к карете, даже тут Козетта не поверила, что все это наяву.
Она смотрела на Мариуса, смотрела на толпу, смотрела на небо; она словно боялась пробудиться от сна.
Ее изумленный, неуверенный вид придавал ей особенное очарование.
На обратном пути они сели в одну карету, Мариус рядом с Козеттой; Жильнорман и Жан Вальжан поместились против них. Тетушка Жильнорман отступила на задний план и ехала в следующей карете.
- Ну вот, дети мои, - говорил дед, - теперь вы - господин барон и госпожа баронесса и у вас тридцать тысяч франков ренты.
Наклонившись к Мариусу, Козетта нежно прошептала ему на ухо своим ангельским голоском:
- Значит, это правда?
Я ношу твое имя.
Я - госпожа Ты.
Юные существа сияли радостью.
Для них наступило неповторимое, невозвратное мгновение: они достигли вершины, где их расцветшая юность обрела всю полноту счастья.
Как сказано в стихах Жана Прувера, обоим вместе не было и сорока лет.
То был чистейший союз: эти двое детей напоминали две лилии.
Они не видели, а созерцали друг друга.
Мариус представлялся Козетте в нимбе, Козетта являлась Мариусу на пьедестале.
И на этом пьедестале и в этом нимбе, как в двойном апофеозе, где-то в непостижимой дали, для Козетты - в неясной дымке, для Мариуса - в блеске и пламени, брезжило нечто идеальное, нечто реальное, место свидания грезы и поцелуя -брачное ложе.
Они с умилением вспоминали о прежних муках.
Им казалось, что страдания, бессонные ночи, слезы, тревоги, ужас, отчаяние, обернувшись лаской и светом, усиливали очарование грядущего блаженного часа и что их горести были лишь служанками, которые убирали к венцу их лучезарную радость.
Выстрадать столько, - как это хорошо!
Былое горе окружало их счастье ореолом.
Долгая агония любви вознесла их на небеса.
Эти юные души были в одинаковом упоении, с оттенком страсти у Мариуса и стыдливости у Козетты.
Они говорили шепотом:
"Мы навестим наш садик на улице Плюме".
Складки платья Козетты лежали на коленях Мариуса.
Этот день -неизъяснимое сплетение мечты и реальности, обладания и грезы.
Еще есть время, чтобы угадывать будущее.
Какое невыразимое чувство - в сиянии полдня мечтать о полуночи!
Блаженство двух сердец передавалось толпе и вызывало у прохожих радостное умиление.
Люди останавливались на Сент -Антуанской улице, против церкви св. Павла, чтобы сквозь стекла экипажа полюбоваться померанцевыми цветами, трепетавшими на головке Козетты.
Наконец они вернулись к себе, на улицу Сестер.
Рука об руку с Козеттой, торжествующий и счастливый Мариус взошел по той самой лестнице, по которой его несли умирающим.
Нищие, столпившиеся у дверей, деля меж собою щедрое подаяние, благословляли молодых.
Всюду были цветы.
Дом благоухал не меньше, чем церковь; после ладана - аромат роз.
Влюбленным слышались голоса, поющие в бесконечной вышине, в их сердцах пребывал бог, будущее представлялось им небесным сводом, полным звезд, они видели над головой сияние восходящего солнца.
Вдруг раздался бой часов.
Мариус взглянул на прелестную обнаженную руку Козетты, на плечи, розовевшие сквозь кружева корсажа, и Козетта, уловив его взгляд, покраснела до корней волос.
На свадьбу было приглашено много старых друзей семейства Жильнорман; все теснились вокруг Козетты, наперебой осыпая ее любезностями; каждый оспаривал честь первым назвать ее госпожой баронессой.