Несколько минут Жан Вальжан стоял неподвижно в темноте под ярко освещенными окнами столовой, выходившими на улицу.
Он прислушивался.
До него доносился приглушенный шум свадебного пира.
Он различал громкую, уверенную речь деда, звуки скрипок, звон тарелок и бокалов, взрывы смеха и среди всего этого веселого гула - нежный радостный голосок Козетты.
Покинув улицу Сестер страстей господних, он вернулся к себе, на улицу Вооруженного человека.
Он шел туда окольным путем, через Сен -Луи, через Ниву св. Екатерины и Белых мантий; ему пришлось сделать довольно большой крюк, но этой самой дорогой ежедневно, вот уже три месяца, чтобы миновать грязную и многолюдную Старую Тампльскую улицу, он провожал Козетту с улицы Вооруженного человека на улицу Сестер страстей господних.
Этой дорогой ходила Козетта, другого пути он не хотел для себя.
Жан Вальжан возвратился домой.
Он зажег свечу н поднялся к себе.
Квартира опустела.
Не было даже Тусен.
Шаги Жана Вальжана гулко раздавались в пустых комнатах.
Все шкафы были распахнуты настежь.
Он прошел в спальню Козетты.
На кровати не было простынь.
Тиковая подушка, без наволочки и кружев, лежала на куче свернутых одеял в ногах ничем не накрытого тюфяка, на котором некому уже было спать.
Все милые женские безделушки, которыми так дорожила Козетта, были унесены; оставалась лишь тяжелая мебель да голые стены.
С кровати Тусен все было снято.
Только одна кровать была застлана и, казалось, ждала кого-то: кровать Жана Вальжана.
Жан Вальжан окинул взглядом стены, затворил дверцы шкафов, обошел пустые комнаты.
Наконец он очутился в своей спальне и поставил свечу на стол.
Он давно уже сбросил повязку и свободно двигал правой рукой, как будто она не болела.
Он подошел к кровати, и глаза его, случайно или намеренно, остановились на "неразлучном", давно вызывавшем ревность Козетты, - на маленьком сундучке, который всюду ему сопутствовал.
Четвертого июня, переехав на улицу Вооруженного человека, он поставил его на столик у изголовья кровати.
Поспешно подойдя к нему, он нащупал в кармане ключ и отпер сундук.
Медленно стал он вынимать оттуда детские вещи Козетты, в которых десять лет назад она уходила из Монфермейля: сначала черное платьице, черную косынку, затем славные неуклюжие детские башмачки, которые, пожалуй, и теперь пришлись бы впору Козетте, так мала была ее ножка, потом лифчик из плотной бумазеи, вязаную юбку, фартук с кармашками и шерстяные чулки.
Чулки, еще хранившие очертания стройной детской ножки, были ничуть не длиннее ладони Жана Вальжана.
Все это было черного цвета.
Он сам принес для нее в Монфермейль эти вещицы.
Вынимая из сундучка, он их раскладывал одну за другой на постели.
Он думал, он припоминал.
Это происходило зимой, в декабре месяце, в жестокую стужу; Козетта озябла и вся дрожала, едва прикрытая лохмотьями, ее бедные ножки в деревянных башмаках посинели от холода.
Жан Вальжан заставил малютку сбросить рубище и заменить его этим траурным платьем.
Ее мать, должно быть, радовалась в могиле, что дочка носит по ней траур, а главное, что она одета, что ей тепло.
Он вспомнил Монфермейльский лес; они прошли по лесу вместе, Козетта и он; он вспомнил зимнюю непогоду, деревья без листьев, рощи без птиц, небеса без солнца, - все равно это было чудесно.
Он разложил на кровати эти детские одежды: косынку около юбки, чулки возле башмачков, лифчик рядом с платьем и разглядывал их.
Она была тогда вот такого роста, она прижимала к груди свою большую куклу, она спрятала дареную золотую монету в карман этого самого фартучка, она смеялась; они шли вдвоем, держась за руки; кроме него, у нее не было никого на свете.
И вдруг его седая голова склонилась на постель, старое мужественное сердце дрогнуло, он зарылся лицом в платьице Козетты, и если бы кто-нибудь проходил по лестнице в эту минуту, он услышал бы безутешные рыдания.
Глава четвертая IMMORTALE JECUR* *Бессмертная печень (лат ) - печень скованного Прометея, которую терзал орел и которая вновь срасталась.
Давнишняя жестокая борьба, которую мы уже наблюдали на разных этапах, возобновилась.
Иаков сражался с ангелом всего одну ночь.
Увы! Сколько раз видели мы, как Жан Вальжан, во мраке, один на один против своей совести изнемогал в отчаянной борьбе!
Неслыханное единоборство!
В иные минуты у него скользила нога, в иные под ним рушилась земля.
Сколько раз в своем ожесточенном стремлении к добру совесть душила его и повергала наземь!
Сколько раз безжалостная истина становилась ему коленом на грудь!
Сколько раз, сраженный светом познания, он молил о пощаде!
Сколько раз неумолимый свет, зажженный епископом в нем и вокруг него, озарял его против воли, когда он жаждал остаться слепым!
Сколько раз в этом бою он выпрямлялся, удерживаясь за скалу, хватаясь за софизм, попирая ногами свою совесть, сколько раз влачился во прахе, сам поверженный ею наземь.
Сколько раз, после какой-нибудь хитрой уловки, после вероломного и лицемерного довода, подсказанного эгоизмом, он слышал над ухом голос разгневанной совести: