Здесь что-то кроется.
С какой целью вы разоблачаете себя?
Для чего? Зачем?
- Зачем? - проговорил Жан Вальжан таким тихим и глухим голосом, словно обращался к самому себе, а не к Мариусу.
- В самом деле, по какой причине каторжнику вздумалось вдруг сказать:
"Я каторжник"?
Так и быть, отвечу. Да, причина есть, и причина странная.
Я сделал это из честности.
Послушайте, вот в чем несчастье: я на прочном поводу у своей совести.
Когда человек стар, эти узы особенно крепки.
Все живое вокруг разрушается, а они не подаются.
Если бы я мог разорвать их, уничтожить, развязать этот узел или разрезать его и уйти далеко-далеко, я был бы спасен, мне оставалось бы только уехать, - в любом дилижансе с улицы Блуа; вы счастливы, и я могу уйти.
Но я пытался оборвать эти узы, я тянул изо всех сил; они держались крепко, они не подавались, вместе с ними я вырвал бы свое сердце.
Тогда я сказал себе:
"Я не могу жить в ином месте.
Я должен остаться здесь".
Вы правы, конечно. Да, я глупец. Почему бы мне не остаться просто так, без объяснений?
Вы предлагаете мне комнату в вашем доме, госпожа Покмерси очень меня любит, она даже сказала креслу:
"Раскрой ему объятия", ваш дед охотно примет меня, мое общество подходит ему, мы будем жить все вместе, обедать вместе, я буду водить под руку Козетту... госпожу Понмерси, - простите, я оговорился по привычке, - мы будем жить под одной кровлей, сидеть за одним столом, под одной лампой греться у камина зимой, гулять вместе летом. Это такая радость, такое счастье, выше этого ничего нет на земле.
Мы жили бы семьей.
Одной семьей!
При этих словах Жан Вальжан стал страшен.
Скрестив на груди руки, он устремил глаза вниз с таким видом, словно желал вырыть у своих ног бездну; голос его стал вдруг громовым.
- Одной семьей! - вскричал он.
- Нет!
У меня нет семьи.
Я не принадлежу и к вашей.
Ни к одной человеческой семье.
В домах, где живут люди, близкие меж собой, я лишний.
На свете есть семьи, но не для меня.
Я отверженный, я выброшен за борт.
Были у меня отец и мать?
Я начинаю в этом сомневаться.
В тот день, когда я выдал замуж эту девочку, для меня все было кончено.
Я видел, что она счастлива, что она с человеком, которого любит, что есть при них добрый дед, есть дом, полный радости, приют двух ангелов, что все хорошо. И я сказал себе:
"Не смей входить туда".
Я мог солгать, это верно, я мог обмануть всех вас и остаться господином Фошлеваном.
Пока это нужно было для нее, я лгал; но сейчас, ради самого себя, я не имею права лгать.
Правда, мне достаточно было лишь промолчать, и все шло бы по-прежнему.
Вы спрашиваете, что же принуждает меня говорить? Сущая безделица -моя совесть.
Ведь промолчать было бы так просто!
Я всю ночь старался убедить себя в этом; вы требуете от меня исповеди, и вы имеете на это право, настолько необычно то, что я сказал вам сейчас; ну да, я всю ночь приводил себе всякие доводы, самые веские доводы; поистине я сделал все, что было в моих силах.
Но вот чего я преодолеть не мог: я не сумел разорвать ту нить, которая держит мое сердце привязанным, прикованным, припаянным к Козетте, и я не мог заглушить голос того, кто тихо беседует со мною, когда я один.
Вот почему сегодня утром я пришел к вам сознаться во всем.
Во всем или почти во всем.
О том, что касается только меня, говорить не стоит: это я оставлю про себя.
Основное вы знаете.
Так вот, я взял свою тайну и принес ее вам.
Я вскрыл ее на ваших глазах.
Нелегко было принять это решение.