Я боролся всю ночь.
Вы думаете, я не убеждал себя, что здесь положение другое, чем в деле Шанматье, что теперь, скрывая свое имя, я никому не приношу зла, что имя Фошлевана дано было мне самим Фошлеваном в благодарность за оказанную услугу и я вполне мог бы оставить его за собой, что я буду счастлив в комнатке, которую вы мне предлагаете, что я никого не стесню, что буду жить в своем уголке и что хотя Козетта и принадлежит вам, мне все же будет утешением жить в одном доме с нею?
У каждого из нас была бы своя доля счастья.
По-прежнему называться господином Фошлеваном - и все было бы в порядке.
Все, но не моя душа.
Отовсюду на меня изливалась бы радость, а в глубине моей души царила бы черная ночь.
Недостаточно быть счастливым, надо быть в мире с самим собой.
Теперь вообразите, что я остался господином Фошлеваном, то есть скрыл истинное свое лицо; рядом с вашим расцветшим счастьем я хранил бы тайну, среди бела дня носил бы в себе тьму; не предупреждая вас, я просто-напросто привел бы каторгу к вашему очагу и уселся за ваш стол с мыслью, что, знай вы, кто я такой, вы прогнали бы меня прочь; я позволил бы прислуживать себе вашим людям, которые, знай они все, вскрикнули бы:
"Какой ужас!"
Мне случалось бы коснуться вас локтем, что по праву должно вызвать у вас брезгливость, я воровал бы ваши рукопожатия!
В вашем доме пришлось бы делить уважение между почтенными сединами и сединами опозоренными; в часы, когда все сердца, казалось бы, открыты друг для друга, в часы сердечной близости, когда мы будем вместе все четверо, - ваш дед, вы, Козетта и я, - здесь бы присутствовал неизвестный!
И единственной моей заботой в этой жизни бок о бок с вами было бы не открывать моей тайны, не давать сдвинуться крышке этого страшного колодца.
Так я, мертвец, навязал бы себя вам, живым.
А ее, Козетту, приковал бы к себе навеки.
Вы, она и я представляли бы собою три головы под зеленым колпаком каторжника!
И вы не содрогаетесь?
Сейчас я только несчастнейший из людей, а тогда был бы самым гнусным из них.
И это преступление я совершал бы каждый день!
И эту ложь я повторял бы каждый день!
И этой черной маской скрывал бы мое лицо каждый день! И я делал бы вас участниками моего позора каждый день! Непрестанно! Вас, моих любимых, вас, моих детей, моих невинных ангелов!
Молчать легко? Таиться просто?
Нет, не просто.
Есть молчание, которое лжет.
И мою ложь, мой обман, низость, трусость, вероломство, преступление я испил бы каплю за каплей, я выплюнул бы их и снова пил, кончал бы в полночь и вновь начинал в полдень, и я лгал бы, говоря: "С добрым утром", и говоря: "Спокойной ночи", и этой ложью я накрывался бы вместо одеяла, ложась спать, и ел бы с нею свой хлеб, и смотрел бы Козетте в лицо, и отвечал бы дьявольской улыбкой на улыбку ангела, -я был бы презренным негодяем!
И ради чего? Чтобы быть счастливым.
Мне быть счастливым!
Разве я имею на это право?
Я выброшен из жизни, сударь!
Жан Вальжан остановился.
Мариус молчал.
Подобные излияния, где мысли дышат сердечной мукой, прервать невозможно.
Жан Вальжан снова понизил голос, но он звучал теперь уже не глухо, а зловеще:
- Вы спрашиваете, зачем я говорю?
Меня никто не выдает, не преследует, не травит, сказали вы.
Напротив!
Меня выдают, меня преследуют, меня травят!
Кто?
Я сам.
Я сам преграждаю себе дорогу, я сам тащу себя, толкаю, арестую, казню. А когда попадешь самому себе в руки, из них нелегко вырваться.
Тут Жан Вальжан схватил себя за воротник. - Поглядите на этот кулак, -сказал он. -Не находите ли вы, что он держит за ворот так крепко, как будто впился в него навеки?
Ну вот, у совести такая же мертвая хватка.
Если желаете быть счастливым, сударь, никогда не пытайтесь уразуметь, что такое долг, ибо стоит лишь понять это, как он становится неумолимым.
Он словно карает вас за то, что вы постигли его. Но нет, он же и вознаграждает вас, ибо в аду, куда он вас ввергает, вы чувствуете рядом с собою бога.
Пока не истерзаешь всю свою душу, не будешь в мире с самим собой.
С мучительным, скорбным выражением он продолжал:
- Господин Понмерси! Хотя это и противоречит здравому смыслу, но я честный человек.
Именно потому, что я падаю в ваших глазах, я возвышаюсь в своих собственных.
Это случилось уже со мною однажды, но тогда мне не было так больно; тогда это были пустяки.
Да, я честный человек.
Я не был бы им, если бы по моей вине вы продолжали меня уважать; теперь же, когда вы презираете меня, я остаюсь честным.