Надо мной тяготеет рок: я могу пользоваться лишь незаконно присвоенным уважением, которое меня внутренне унижает и тяготит, а для того, чтобы я мог уважать себя, надо, чтобы другие меня презирали.
Тогда я держу голову высоко.
Я - каторжник, но я повинуюсь своей совести.
Я отлично знаю, что это кажется не очень правдоподобным.
Но что поделать, если это так?
Я заключил с собою договор, и я выполню его.
Есть встречи, которые ко многому обязывают, есть случайности, которые призывают нас к исполнению долга.
Видите ли, господин Понмерси, мне многое пришлось испытать в жизни.
Жан Вальжан помолчал и, с усилием проглотив слюну, словно в ней оставался горький привкус, заговорил снова:
- Если человек отмечен клеймом позора, он не вправе принуждать других делить его с ним без их ведома, он не вправе заражать их чумой, он не вправе незаметно увлекать их в пропасть, куда упал сам, накидывать на них свою арестантскую куртку, омрачать счастье ближнего своим несчастьем.
Приблизиться к тем, кто цветет здоровьем, коснуться их во мраке тайной своей язвой - это гнусно.
Пусть Фошлеван ссудил меня своим именем, я не имею права им воспользоваться; он мог мне его дать, но я не смею носить его.
Имя - это человеческое "я".
Видите ли, сударь, хоть я и крестьянин, я о многом размышлял, кое-что читал; как видите, я умею выражать свои мысли.
Я отдаю себе отчет во всем.
Я сам воспитал себя.
Так вот, похитить имя и укрыться под ним бесчестно.
Ведь буквы алфавита могут быть присвоены таким же мошенническим способом, как кошелек или часы.
Быть подложной подписью из плоти и крови, быть отмычкой к дверям честных людей, обманом войти в их жизнь, не смотреть прямо в лицо, вечно отводить глаза в сторону, чувствовать себя подлецом, нет, нет, нет, нет!
Лучше страдать, истекать кровью, рыдать, раздирать лицо ногтями, по ночам не находить покоя, в смертельной тоске терзать свое тело и душу!
Вот почему я рассказал вам все.
Добровольно, как выразились вы.
Он тяжело вздохнул.
- Когда-то, чтобы жить, я украл хлеб; теперь, чтобы жить, я не желаю красть имя.
- Чтобы жить? - прервал Мариус.
- Вам не нужно это имя, чтобы жить.
- Ах, я знаю, что говорю! - сказал Жан Вальжан, медленно покачивая головой.
Наступила тишина.
Оба молчали, погрузившись в глубокое, тяжкое раздумье.
Мариус сидел у стола, подперев голову рукой и приложив согнутый палец к уголку рта.
Жан Вальжан ходил по комнате.
Он задержался перед зеркалом, потом, как бы отвечая на собственное безмолвное возражение, сказал, вперив в зеркало невидящий взгляд:
- Зато теперь я облегчил свое сердце!
Он опять стал ходить и направился в другой конец комнаты.
В ту минуту, как он поворачивал обратно, он заметил, что Мариус провожает его взглядом.
- Я немного волочу ногу. Теперь вам понятно почему, - произнес он с каким-то особенным выражением и продолжал:
- А теперь, сударь, вообразите себе вот что: я ничего не сказал, я остался господином Фошлеваном, я занял место среди вас, стал своим, живу в моей комнате, выхожу к завтраку в домашних туфлях, вечером мы втроем идем в театр, я провожаю госпожу Понмерси в Тюильри или в сквер на Королевской площади, мы постоянно вместе, вы считаете меня человеком вашего круга. В один прекрасный день мы беседуем, мы смеемся, я здесь, вы -вон там, и вдруг вы слышите голос, громко произносящий
"Жан Вальжан!" И вот тянется из мрака страшная рука, рука полиции, и внезапно срывает с меня маску.
Он замолчал Мариус, вздрогнув от ужаса, поднялся с места.
Жан Вальжан спросил:
- Что вы на это скажете?
Ответом было молчание Мариуса.
Жан Вальжан продолжал:
- Как видите, я прав, что решил открыться.
Послушайте, будьте счастливы, возноситесь в небеса, будьте ангелом-хранителем для другого ангела, купайтесь в лучах солнца и довольствуйтесь этим. Что вам до того, каким именно способом бедный грешник вскрывает себе грудь, чтобы выполнить свой долг? Перед вами несчастный человек, сударь.
Мариус медленно подошел к Жану Вальжану и протянул ему руку.
Но Мариусу пришлось самому взять его руку, - она не поднялась ему навстречу. Жан Вальжан не противился, и Мариусу показалось, что он пожал каменную руку.
- У моего деда есть друзья, - сказал Мариус, - я добьюсь для вас помилования.
- Поздно, - возразил Жан Вальжан.
- Меня считают умершим, этого достаточно.