Загадка эта была последней ступенью позора - каторгой.
Господин Фошлеван оказался каторжником Жаном Вальжаном.
Открыть внезапно такую тайну в самом расцвете своего счастья - все равно, что обнаружить скорпиона в гнезде горлицы.
Было ли счастье Мариуса и Козетты обречено отныне на такое соседство?
Считать ли это свершившимся фактом?
Был ли обязан Мариус, вступив в брак, признать этого человека?
Неужели тут ничего нельзя поделать?
Неужели он связал свою жизнь с каторжником?
Пусть венок, сплетенный из света и веселья, венчает голову счастливца, пусть наслаждается он великим, блаженнейшим часом своей жизни - разделенной любовью, такой удар заставил бы содрогнуться даже архангела, погруженного в экстаз, даже героя в ореоле его славы.
Как всегда бывает при подобных превращениях, Мариус стал раздумывать - не следует ли ему упрекнуть себя самого?
Не изменило ли ему внутреннее чутье?
Не проявил ли он невольного легкомыслия?
До некоторой степени, пожалуй.
Не пустился ли он слишком опрометчиво в это любовное приключение, закончившееся браком с Козеттой, даже не наведя справок о ее родных?
Именно таким путем, заставляя нас последовательно уяснять наши поступки, жизнь мало-помалу умудряет нас. Он видел теперь склонную к мечтательности и фантазиям сторону своего характеpa, подобную скрытому от глаз облаку, которое у многих натур, при пароксизмах страсти и боли, меняет температуру души, сгущается и, заполняя человека целиком, помрачает его сознание.
Мы не раз уже указывали на эту характерную особенность личности Мариуса.
Он вспоминал, что на улице Плюме, в течение упоительных шести или семи недель, опьяненный любовью, он даже ни разу не говорил Козетте о драме в доме Горбо и о странном поведении потерпевшего, который упорно молчал во время борьбы и тотчас бежал по ее окончании.
Как случилось, что он ничего не рассказал Козетте?
Это ведь произошло так недавно и было так ужасно!
Как случилось, что он даже не упомянул о семье Тенардье, в особенности в тот день, когда встретил Эпонину?
Сейчас он с трудом мог объяснить себе свое тогдашнее молчание.
Тем не менее он отдавал себе в этом отчет.
Он вспоминал себя, свое безумие, свое опьянение Козеттой, всепоглощающую любовь - это вознесение влюбленных на высоты идеала; и, быть может, как неприметную крупицу рассудка в том бурном и восхитительном порыве души, он припоминал также смутную, затаенную мысль скрыть и изгладить из памяти опасное приключение, которого он боялся касаться, в котором не желал играть никакой роли, от которого бежал и в котором не мог стать ни рассказчиком, ни свидетелем, не будучи в то же время обвинителем.
К тому же эти несколько недель промелькнули, словно молния; не хватало времени ни на что другое, как только любить друг друга.
Наконец, если бы даже, все взвесив, все пересмотрев, все обсудив, он и рассказал Козетте о засаде в доме Горбо, если бы и назвал Тенардье, - какое это могло иметь значение? Даже если бы он открыл, что Жан Вальжан - каторжник, изменило бы это что-нибудь в нем, в Мариусе?
Изменило бы это что-нибудь в Козетте?
Разве он отступился бы от нее?
Разве перестал бы обожать?
Разве отказался бы взять ее в жены?
Нет.
Изменило бы это хоть сколько-нибудь то, что совершилось? Нет Значит, не о чем жалеть, не в чем упрекать себя.
Все было хорошо.
Есть еще бог в небесах и для этих безумцев, которые зовутся влюбленными.
Слепой Мариус следовал тем же путем, который избрал бы зрячим.
Любовь завязала ему глаза, чтобы повести его - куда?
В рай.
Но этот рай отныне омрачало соседство с адом.
Давнее нерасположение Мариуса к Фошлевану, превратившемуся в Жана Вальжана, сменилось теперь ужасом.
Заметим, однако, что в этом ужасе была доля жалости и даже некоторого восхищения.
Этот вор, закоренелый злодей, вернул отданную ему на хранение сумму.
И какую!
Шестьсот тысяч франков.
Он один знал тайну этих денег.
Он мог все оставить себе и, однако, все возвратил.
Кроме того, он сам выдал свое истинное общественное положение.
Ничто его к тому не принуждало.
Если и открылось, кто он такой, то лишь благодаря ему самому.
Его признание означало нечто большее, чем готовность к унижению, - оно означало готовность к опасности.
Для осужденного маска - это не маска, а прибежище.
Он отказался от этого прибежища. Чужое имя для него - безопасность; он отверг это чужое имя.