Каторжник, в сущности, не принадлежит к числу живых.
Закон лишил его всего человеческого - всего, что только он в силах отнять у человека.
Хотя Мариус и был демократом, тем не менее в вопросах, касающихся судопроизводства, он все еще стоял за систему беспощадной кары и всех, кого карал закон, осуждал с точки зрения этого закона.
Заметим, что духовное развитие Мариуса еще не было завершено.
Он еще не умел отличить то, что начертано человеком, от того, что начертано богом, отличить закон от права.
Он еще не обдумал н не взвесил присвоенного себе человеком права распоряжаться тем, что невозвратимо и непоправимо.
Его не возмущало слово vindicta(Кара).
Он считал справедливым, чтобы посягательства на писаный закон имели следствием пожизненное наказание, и признавал проклятие общества как способ воздействия, найденный цивилизацией.
Он еще стоял на этой ступени, но с тем, чтобы позже неминуемо подняться выше, так как по натуре был добр и бессознательно вступил уже на путь прогресса.
В свете таких идей Жан Вальжан казался ему существом уродливым и отталкивающим.
Это был отверженный. Беглый каторжник.
Последнее слово звучало в его ушах трубным гласом правосудия, и после долгого размышления над Жаном Вальжаном он кончил тем, что отвратился от него Vade retro*. *Изыди (Сатана) (лат.).
Следует отметить и даже подчеркнуть, что, расспрашивая Жана Вальжана, - а ведь тот даже сказал ему
"Вы исповедуете меня", - Мариус, однако, не задал ему двух-трех вопросов, имевших решающее значение.
И не потому, чтобы они не вставали перед ним, -он их боялся.
Чердак Жондрета?
Баррикада?
Жавер?
Кто знает, к чему привели бы эти разоблачения?
Жан Вальжан был, по-видимому, не способен отступать, и, кто знает, не захотелось ли бы самому Мариусу. толкнувшему его на признание, остановить его?
Не случалось ли нам всем, мучаясь страшными подозрениями, задать вопрос и тут же заткнуть уши, чтобы не слышать ответа?
Тем, кто любит, особенно свойственно подобное малодушие.
Неблагоразумно исследовать до дна обстоятельства, таящие угрозу против нас самих да еще связанные роковым образом с тем, что неотторжимо от нашей жизни.
Кто знает, какой ужасный свет могли пролить на всё безрассудные признания Жана Вальжана, кто знает, не может ли дотянуться этот омерзительный луч и до Козетты?
Кто знает, не останется ли на челе ангела мерцающий отсвет адского пламени?
Самая короткая вспышка молнии сопровождается громовым ударом.
Воля рока такова, что даже сама невинность обречена нести па себе клеймо греха, став жертвой таинственного закона отражения.
Случается, что на самых чистых созданиях навеки остается след отвратительного соседства.
Прав был Мариус или не прав, но он этого боялся.
Он и так узнал слишком много.
Ему хотелось не столько все понять, сколько все забыть.
Полный смятения, он словно спешил унести Козетту в своих объятиях, отвращая взгляд от Жана Вальжана.
Тот человек был сродни ночи, ночи одушевленной и страшной.
Как отважиться углубиться в нее?
Нет ничего ужаснее, чем допрашивать тьму.
Кто знает, что она ответит?
Заря могла стать омраченной навеки.
В таком душевном состоянии Мариус не мог не тревожиться о том, что этот человек и дальше будет иметь какое-то отношение к Козетте.
Он почти упрекал себя за то, что отступил, что не задал тех роковых вопросов, за которыми могло последовать неумолимое, бесповоротное решение.
Он считал, что был слишком добр, слишком мягок и, скажем прямо, слишком слаб.
Эта слабость толкнула его на неосторожную уступку.
Он позволил себе растрогаться.
И напрасно.
Он должен был просто-напросто оттолкнуть Жана Вальжана.
Жан Вальжан был искупительной жертвой; следовало принести эту жертву и избавить свой дом от этого человека.
Мариус досадовал на себя, он роптал на внезапно налетевший вихрь, который оглушил, ослепил и увлек его.
Он был недоволен собой.
Что теперь будет?
Мысль о том, что Жан Вальжан станет навещать Козетту, вызывала в нем глубочайшее отвращение.
Зачем ему этот человек?