Но постепенно он затягивал свои визиты.
Казалось, он находил себе оправдание в том, что дни становились длиннее; он являлся раньше и уходил позже.
Однажды Козетта, обмолвившись, сказала ему "отец".
Луч радости озарил старое угрюмое лицо Жана Вальжана.
Он поправил ее:
"Говорите: Жан". - "Да, правда, - отвечала она, рассмеявшись, - господин Жан!" -"Вот так", -сказал он и отвернулся, чтобы незаметно вытереть слезы.
Глава третья ОНИ ВСПОМИНАЮТ САД НА УЛИЦЕ ПЛЮМЕ
Больше это не повторялось.
То был последний луч света; все угасло окончательно.
Не было прежней близости, не было поцелуя при встрече, никогда уж не звучало полное нежности слово "отец!".
По собственному настоянию и при собственном содействии Жан Вальжан постепенно лишился всех своих радостей; его постигло то несчастье, что он потерял Козетту в один день, а потом ему пришлось сызнова терять ее постепенно.
Глаза привыкают в конце концов к тусклому свету подземелья.
Видеть Козетту хотя бы раз в день казалось ему уже достаточным.
Вся его жизнь сосредоточилась на этих часах.
Он садился возле нее, глядел на нее молча или же говорил с ней о былых годах, о ее детстве, о монастыре, о ее прежних подружках.
Однажды после полудня - это был один из первых апрельских дней, уже весенний, но еще прохладный, в час, когда солнце весело сияло, когда сады за окнами Мариуса и Козетты трепетали, пробуждаясь ото сна, когда вот-вот должен был распуститься боярышник, когда желтофиоли раскидывались нарядным узором по старым стенам, цветочки львиного зева розовели в расщелинах камней, в траве пробивались прелестные лютики и маргаритки, в небе начинали порхать первенцы весны - белые бабочки, а ветер, бессменный музыкант на свадебном торжестве природы, запевал в ветвях дерев первые ноты великой утренней симфонии, которую древние поэты называли возрождением весны, - Мариус сказал Козетте: - Помнишь, мы условились, что сходим навестить наш сад на улице Плюме.
Пойдем туда.
Не надо быть неблагодарными. И они умчались, точно две ласточки, навстречу весне.
Сад на улице Плюме казался им утренней зарей.
В их жизни уже было какое-то прошлое, нечто вроде ранней весны их любви.
Дом на улице Плюме, взятый в аренду, все еще принадлежал Козетте.
Они посетила этот сад и этот дом.
Они отдались минувшему, они забыли о настоящем.
Вечером в урочный час Жан Вальжан явился на улицу Сестер страстей господних. - Госпожа баронесса вышли с господином бароном и еще не возвращались, сказал ему Баск.
Жан Вальжан молча сел и прождал целый час.
Козетта так и не вернулась.
Он поник головой и ушел.
Козетта была в таком упоении от прогулки по "их саду" и так была рада "прожить целый день в минувшем", что на следующий вечер ни о чем другом не говорила.
Она даже не вспомнила, что не видала накануне Жана Вальжана.
- Как вы добрались туда? - спросил ее Жан Вальжан.
- Пешком.
- А как вернулись?
- В наемной карете.
С некоторых пор Жан Вальжан замечал, что юная чета ведет очень скромный образ жизни.
Это огорчало его.
Мариус соблюдал строгую экономию, и Жан Вальжан видел в этом особый скрытый смысл.
Он осмелился задать вопрос:
- Почему у вас нет собственного экипажа?
Красивая двухместная карета стоила бы вам всего-навсего пятьсот франков в месяц.
Ведь вы богаты.
- Не знаю, - отвечала Козетта.
- Вот и Тусен тоже, - продолжал Жан Вальжан. -Она ушла.
А на ее место никого не наняли.
Отчего?
- Нам достаточно Николетты.
- Но вам, баронесса, нужна камеристка.
- А разве у меня нет Мариуса?
- Вам бы следовало иметь собственный дом, завести отдельную прислугу, иметь карету, ложу в театре.
Нет ничего такого, что было бы слишком хорошо для вас.
Почему вы не пользуетесь своим богатством?