Свечи, зажженные среди бела дня, можно иногда видеть в домах, где есть покойник.
Каждый шаг, который он делал, передвигаясь по комнате, отнимал у него все силы, и ему приходилось отдыхать.
Это не была обычная усталость после затраты сил, которые затем восстанавливаются; то были последние, еще доступные ему движения; то угасала жизнь, иссякая капля за каплей, в последних тяжких усилиях.
Стул, на который он тяжело опустился, стоял перед зеркалом, роковым для него и таким спасительным для -Мариуса, -здесь он прочел перевернутый отпечаток письма на бюваре Козетты.
Он увидел себя в зеркале и не узнал.
На вид ему было восемьдесят лет; до женитьбы Мариуса ему давали не больше пятидесяти; один год состарил его на тридцать лет.
Морщины на его лбу не были уже приметой старости, но таинственной печатью смерти.
В этих бороздах чувствовались следы ее неумолимых когтей.
Его щеки отвисли, кожа на лице приобрела землистый оттенок, углы рта опустились, как на масках, высекавшихся в древности на гробницах.
Глаза смотрели в пустоту с немым укором. Его можно было принять за героя трагедии - жертву несправедливого рока.
Он дошел до такого состояния, до той последней степени изнеможения, когда скорбь уже не ищет выхода, она словно застывает; в душе как бы образуется сгусток отчаяния.
Настала ночь.
С трудом он передвинул к камину стол и старое кресло. Поставил на стол чернильницу, положил перо и бумагу.
И тут он потерял сознание.
Придя в себя, он ощутил жажду.
Слишком ослабевший, чтобы поднять кувшин с водой, он с усилием наклонил его ко рту и отпил глоток.
Пером и чернилами давно никто не пользовался, кончик пера погнулся, а чернила высохли; он вынужден был встать, чтобы налить в чернильницу несколько капель воды; при этом он несколько раз останавливался и присаживался, писать ему пришлось обратной стороной пера.
Время от времени он отирал со лба пот.
Потом, не покидая кресла, так как подняться уже не мог, он повернулся к постели и стал глядеть на черное платьице, на все свои бесценные сокровища.
Он мог любоваться так часами, которые казались ему минутами.
Вдруг он вздрогнул, почувствовав, как его охватывает холод; облокотившись на стол, где горели светильники епископа, он взялся за перо.
Рука его дрожала.
Медленно написал он несколько строк. Вот они:
"Козетта! Благословляю тебя.
Я все тебе объясню.
Твой муж был прав, когда дал мне понять, что я должен уйти; хотя он немного ошибся в своих предположениях, но все равно он прав.
Он превосходный человек.
Люби его крепко и после моей смерти.
Господин Понмерси! Всегда любите мое возлюбленное дитя.
Козетта! Здесь найдут это письмо, и вот что я хочу тебе сказать, ты узнаешь все цифры, если у меня хватит сил их вспомнить; слушай внимательно, эти деньги действительно твои.
Вот в чем дело: белый гагат привозят из Норвегии, черный гагат привозят из Англии, черный стеклярус ввозят из Германии.
Гагат легче, ценнее, дороже.
Во Франции можно так же легко изготовлять искусственный гагат, как и в Германии.
Для этого нужна маленькая, в два квадратных дюйма, наковальня и спиртовая лампа, чтобы плавить воск.
Когда-то воск делался из смолы и сажи и стоил четыре франка фунт.
Я изобрел состав из камеди и скипидара.
Это намного лучше и стоит только тридцать су.
Серьги делаются из фиолетового стекла, которое прикрепляют этим воском к тонкой черной металлической оправе.
Стекло должно быть фиолетовым для металлических украшений и черным - для золотых.
Испания их покупает очень охотно.
Там любят гагат..."
Здесь он остановился, перо выпало у него из рук, короткое, полное отчаяния рыдание вырвалось из самых глубин его существа. Несчастный обхватил голову руками и задумался.
"О! - вскричал он мысленно (это была жалоба, услышанная только богом).Все кончено!
Я больше не увижу ее.
Это улыбка, на мгновение озарившая мою жизнь.
Я уйду в вечную ночь, даже не поглядев на Козетту в последний раз.
О, только бы на минуту, на миг услышать ее голос, коснуться ее платья, поглядеть на нее, на моего ангела, и потом умереть!
Умереть легко, но как ужасно умереть, не повидав ее!
Она улыбнулась бы мне, сказала бы словечко. Разве это может причинить кому-нибудь вред?
Но нет, все кончено, навсегда.