Стоя за столом, он воспользовался им как заграждением; этот человек, за минуту до того казавшийся добродушным стариком, вдруг превратился в богатыря, и движение, которым он опустил свой могучий кулак на спинку стула, дышало угрозой и неожиданной силой.
Этот старик, так стойко и мужественно державшийся перед лицом опасности, принадлежал, по-видимому, к числу тех натур, для которых быть храбрыми так же естественно и просто, как быть добрыми.
Отец любимой женщины - нам не чужой.
Мариус испытывал гордость за незнакомца.
Между тем трое мужчин с голыми руками, про которых Жондрет сказал:
"Это трубочисты", вытащили из кучи громадные ножницы для резки металла, тяжелый лом, молоток и, не проронив ни слова, молча стали в дверях.
Старик, дремавший на постели, не тронулся с места и только открыл глаза.
Тетка Жондрет уселась подле него.
Мариус решил, что момент для вмешательства наступает, и, подняв правую руку с пистолетом, приготовился стрелять вверх, в сторону коридора.
Жондрет, закончив разговор с человеком, вооруженным палкой, снова обратился к Белому и повторил свой вопрос, сопровождая его коротким, негромким, зловещим смешком. - Итак, вы меня не узнаете?
- Нет, -ответил Белый, глядя ему прямо в глаза.
Жондрет подошел вплотную к столу.
Наклонившись над свечой, скрестив руки и подавшись насколько можно вперед, он приблизил к спокойному лицу Белого, который при этом движении не пошевельнулся, свои тяжелые хищные челюсти и, застыв в позе дикого зверя, готовящегося растерзать жертву, крикнул:
- Я не Фабанту, не Жондрет, я -Тенардье!
Я трактирщик из Монфермейля!
Слышите?
Тенардье!
Теперь вы узнаете меня?
Легкая краска залила лицо Белого, но он сохранил обычную свою невозмутимость и ответил негромким, недрогнувшим голосом:
- И теперь не узнаю.
Мариус не расслышал ответа.
Если бы не темнота, можно было бы видеть, как он растерян, ошеломлен, поражен.
Он задрожал, когда Жондрет произнес:
"Я Тенардье", и прислонился к стене с таким ощущением, будто холодный клинок шпаги пронзил его сердце.
Затем его правая рука, уже готовая дать условный выстрел, медленно опустилась, и в то мгновение, когда Жондрет повторил"Слышите?
Тенардье!", ослабевшие пальцы Мариуса едва не выпустили пистолет.
Жондрет, открыв, кто он, ничуть не встревожил этим Белого, но потряс Мариуса.
Имя Тенардье, по-видимому, незнакомое Белому, было хорошо известно Мариусу.
Вспомним, что оно для него означало.
Это имя, вписанное в отцовское завещание, Мариус носил у сердца, хранил в сокровенных своих мыслях, в глубинах памяти, запечатлевшей строки священного завета, гласившего:
"Человек по имени Тенардье спас мне жизнь.
Если моему сыну случится встретиться с ним, пусть он сделает для него все, что может!"
Имя это, как, вероятно, помнит читатель, было одной из святынь Мариуса; он боготворил его наравне с именем отца.
Неужели это и есть тот самый Тенардье, тот самый монфермейльский трактирщик, которого он так долго и так тщетно разыскивал?
Но вот, наконец, он нашел его! И что же!
Спаситель отца был разбойником!
Человек, которому он, Мариус, горел желанием доказать свою преданность, был чудовищем!
Избавитель полковника Понмерси собирался совершить тяжкое преступление, - какое именно, Мариус затруднился бы точно определить, но то, что он видел, походило на замышляющееся убийство! И кого замыслили убить, боже милосердный!
Какая роковая случайность!
Какая горькая насмешка судьбы!
Отец из могилы приказывал ему сделать для Тенардье все, что он может; в продолжение четырех лет Мариус жил одной мыслью -как бы заплатить отцовский долг. И вот, в ту самую минуту, когда он хочет помочь правосудию задержать разбойника на месте преступления, судьба кричит ему:
"Это Тенардье!"
Наконец-то расплатится он с этим человеком за жизнь отца, спасенную под градом пуль в героической битве под Ватерлоо. Но чем? Эшафотом!
Он дал себе слово при встрече с Тенардье, если только этой встрече суждено произойти, броситься к его ногам. И вот он встретился с ним, но затем, чтобы выдать палачу!
Отец говорил:
"Помоги Тенардье!"
А он, в ответ на призыв обожаемого, священного голоса, погубит Тенардье!
Пусть отец из могилы любуется, как на площади Сен -Жак будут казнить человека, с опасностью для жизни вырвавшего его у смерти, казнить по милости его сына, того самого Мариуса, которому он завещал заботиться об этом человеке!
И разве не насмешка над самим собой - так долго носить на груди последнюю волю отца, собственноручно им написанную, чтобы потом самым кощунственным образом поступить вопреки ей!
Но, с другой стороны, можно ли видеть, как затевается злодеяние, и не помешать ему?