"Сударь...", но в тоне, каким оно было произнесено, заключался безмолвный вопрос.
На этот вопрос доктор ответил выразительным взглядом.
- Если нам что-либо не по душе, -молвил Жан Вальжан, -это еще не дает права роптать на бога.
Наступило молчание.
У всех сжалось сердце.
Жан Вальжан обернулся к Козетте.
Он вглядывался в нее так напряженно, словно хотел унести ее образ в вечность.
В темной глубине, куда он уже спустился, ему все еще доступно было чувство восхищения Козеттой.
На бледном его челе словно лежало светлое отражение ее нежного личика. И у могилы есть свои радости.
Доктор пощупал ему пульс.
- А, так это по вас он тосковал! - проговорил он, глядя на Козетту и Мариуса.
И, наклонившись к уху Мариуса, тихо добавил: - Слишком поздно.
Жан Вальжан, на миг оторвавшись от Козетты, окинул ясным взглядом Мариуса и доктора.
Из уст его чуть слышно излетели слова:
- Умереть - это ничего; ужасно - не жить.
Вдруг он встал.
Такой прилив сил нередко бывает признаком начавшейся агонии.
Уверенным шагом ой подошел к стене, отстранив Мариуса и врача, желавших ему помочь, снял со стены маленькое медное распятие и, легко передвигаясь, точно здоровый человек, снова сел в кресло, положил распятие на стол и внятно произнес:
- Вот великий страдалец!
Потом плечи его опустились, голова склонилась, словно в забытьи, а сложенные на коленях руки стали царапать ногтями материю.
Козетта, поддерживая его за плечи, плакала, пыталась говорить с ним, но не могла.
Среди скорбных рыданий можно было уловить лишь отдельные слова:
- Отец! Не покидайте нас!
Неужели мы нашли вас только для того, чтобы снова потерять?
Агония как бы ведет умирающего извилистой тропой: вперед, назад, то ближе к могиле, то обратно к жизни.
Он движется навстречу смерти точно ощупью.
Жан Вальжан оправился после этого полузабытья, встряхнул головой, точно сбрасывая нависшие над ним тени, к нему почти вернулось ясное сознание.
Приподняв край рукава Козетты, он поцеловал его.
- Он оживает! Доктор, он оживает! - вскричал Мариус.
- Вы оба так добры! -сказал Жан Вальжан.
- Я скажу вам, что меня огорчало.
Меня огорчало то, господин Понмерси, что вы не захотели трогать эти деньги.
Они правда принадлежат вашей жене.
Я сейчас объясню вам все, дети мои, именно потому я так рад вас видеть.
Черный гагат привозят из Англии, белый гагат - из Норвегии.
Об этом сказано в той вон бумаге, вы ее прочтете.
Я придумал заменить на браслетах кованые застежки литыми.
Это красивее, лучше и дешевле.
Вы понимаете, как много денег можно на этом заработать?
Стало быть, богатство Козетты принадлежит ей по праву.
Я рассказываю вам эти подробности, чтобы вы были спокойны.
В приоткрытую дверь заглянула привратница.
Хотя врач и велел ей уйти, но не мог помешать заботливой старухе крикнуть умирающему перед уходом:
- Не позвать ли священника?
- У меня он есть, -ответил Жан Вальжан и поднял палец, словно указывая на кого-то над своей головой, видимого только ему одному.
Быть может, и в самом деле епископ присутствовал при этом расставании с жизнью.
Козетта осторожно подложила ему за спину подушку.
Жан Вальжан заговорил снова:
- Господин Понмерси! Заклинаю вас, не тревожьтесь.
Эти шестьсот тысяч франков действительно принадлежат Козетте.