Эх, от души желаю, чтобы вино, выпитое там у меня, превратилось в яд для тех, кто его пил!
Ну да не об том речь.
Признайтесь: я вам казался очень смешным, когда вы ушли от меня, забрав с собой Жаворонка?
В лесу у вас была дубинка.
Тогда на вашей стороне была сила.
Теперь моя взяла.
Теперь козыри у меня!
Дело ваше дрянь, старина.
Право, меня смех разбирает, как погляжу на него!
Простофиля!
Я ему наплел, будто я актер, зовусь Фабанту, будто играл в комедиях с мадмуазель Марс, -подумайте только, с самой мадмуазель Шептуньей! -будто домовладелец требует с меня завтра, четвертого февраля, за квартиру, а ему, круглому болвану, и невдомек, что срок платежа бывает восьмого января, а никак не четвертого февраля!
Он тащит мне свои поганые четыре монеты, подлец!
Духу не хватило даже на сто франков раскошелиться!
Уши развесил, слушая мою чепуху!
Умора!
А я думал про себя:
"Врешь, не уйдешь, ворона!
Не смотри, что утром я лижу тебе лапы. Наступит вечер, вгрызусь тебе в сердце!"
Тенардье умолк.
Он задыхался.
Его щуплая, узкая грудь ходила ходуном, раздуваясь, как кузнечные мехи.
В глазах его светилось гаденькое счастье слабого, жестокого, подлого существа, радующегося, что наконец-то оно может угрожать тому, кого боялось, и оскорблять того. кому льстило, - счастье, с каким карлик попирал бы голову Голиафа, счастье, с каким шакал терзал бы больного, полумертвого быка, уже неспособного защищаться, но еще способного страдать.
Белый не прерывал Тенардье. Когда же тот умолк, он сказал:
- Я вас не понимаю.
Вы ошибаетесь.
Я человек бедный. Какой я миллионер?
Я вас не знаю.
Вы меня принимаете за кого-то другою.
-Ага! -захрипел Тенардье. -Старая песня!
Продолжаете в том же духе!
Совсем заврались, старина!
Ага, вы меня не помните?
Не видите, кто я?
- Извините, сударь, -ответил Белый вежливым тоном, прозвучавшим в такую минуту необычайно внушительно, - я вижу, что вы бандит.
Кому не доводилось замечать, что даже самые мерзкие люди по-своему самолюбивы? Чудовища не лишены чувствительности.
При слове "бандит" жена Тенардье соскочила с постели, а он схватил стул, словно намереваясь изломать его в щепки.
- Эй ты, не суйся! -крикнул он жене и, повернувшись к Белому, разразился длинной тирадой:
- Бандит!
Да, я знаю, что вы, господа богачи, так нас называете.
Ничего не скажешь, правильно! Если я разорился, скрываюсь, сижу без куска хлеба, без гроша, -значит, бандит!
Вот уже три дня, как у меня во рту крошки не было. Конечно, я бандит!
Зато у вас у всех ноги в тепле, на вас сапожки от Сакосского, рединготы, подбитые ватой, как на архиепископах; вы квартируете в бельэтажах, в домах с привратниками, едите трюфели, лакомитесь спаржей в январе, когда ей цена сорок франков пучок, да зеленым горошком обжираетесь, а ежели захотите узнать, холодно ли на улице, справляетесь в газете, что показывает термометр инженера Шевалье.
Ну, а наш брат- сам себе термометр!
Нам нет надобности бегать на набережную к Часовой башне, смотреть, сколько градусов мороза; мы чувствуем, как кровь стынет в жилах, как леденеет сердце, и говорим:
"Нет бога".
А вы изволите посещать наши трущобы, именно трущобы, и обзывать нас бандитами!
Но мы вас съедим, проглотим, голубчиков!
Знайте, господин мильонщик: я был человеком с положением, имел патент, был избирателем, я буржуа!
А вот вы -еще неизвестно, кто вы такой!
Тут Тенардье подошел к людям, стоявшим у двери, и, дрожа от гнева, добавил: