- Подумать только! Он осмелился разговаривать со мной так, точно перед ним сапожник!
Обернувшись к Белому, он с еще большим бешенством продолжал:
- Запомните, господин филантроп, что я не подозрительная личность, не безродный. Я не шляюсь по домам и не увожу детей!
Я старый французский солдат, меня должны были представить к ордену!
Я дрался под Ватерлоо, да, да!
Я спас в этом сражении генерала, какого-то графа.
Он назвал мне свою фамилию, но голос у него был чертовски слаб, и я не расслышал.
Я разобрал только мерси.
Но мне важнее было его имя, чем его мерси.
Оно помогло бы мне разыскать его.
А знаете, кого изображает вот эта картина, написанная Давидом в Брюсселе?
Меня.
Давид пожелал увековечить мой ратный подвиг.
Взвалив на спину генерала, я уношу его под картечью.
Вот как обстояло дело.
Он же ровно ничего никогда для меня не сделал, этот самый генерал, он был не лучше других!
И все-таки я спас ему жизнь с риском для собственной жизни, у меня полны карманы всяких бумажек, которые подтверждают это.
Я солдат Ватерлоо, тысячи чертей!
А теперь, раз уж я сделал вам милость и рассказал всю эту историю,давайте покончим.
Мне нужны деньги, много денег, уйма денег! А не дадите, -погибли, провались я на этом месте!
Мариус справился со своим волнением, он слышал слова Тенардье.
Последние сомнения рассеялись.
Перед ним был тот самый Тенардье, о котором упоминалось в завещании.
Мариус задрожал, услыхав упрек в неблагодарности, брошенный его отцу, - ведь он роковым образом едва не заслужил этот упрек.
Его тревога росла.
Но в речах Тенардье, в его тоне, жестах, во взгляде, метавшем пламя при каждом слове, во вспышках его разнуздавшейся подлой натуры, в смеси бахвальства и униженности, гордости и низости, злобы и тупости, в хаосе подлинных обид и наигранных чувств, в наглости злодея, который сладострастно упивался совершаемым насилием, в бесстыдной наготе уродливой души, во взрыве человеческих страданий и ненависти, слитых воедино, - во всем этом было нечто столь же отвратительное, как само зло, и столь же мучительное, как сама правда.
Читатель, вероятно, уже догадался, что произведение кисти знаменитого мастера, картина Давида, которую Тенардье предлагал Белому купить у него, было просто вывеской его трактира, им же самим, как мы помним, намалеванной, -единственным обломком, уцелевшим от монфермейльского крушения.
Тенардье теперь уже не загораживал Мариусу поле зрения, и Мариус мог рассмотреть картину. Эта пачкотня действительно изображала сражение в облаках дыма и человека, несущего на себе раненого.
Это были Тенардье и Понмерси, спаситель-сержант и спасаемый полковник.
Мариус смотрел, будто опьяненный: картина оживляла перед ним отца; он видел не вывеску монфермейльского кабака, а воскрешение из мертвых, полуразверстую могилу и восстающий из гроба призрак.
В висках у Мариуса стучало, в ушах ревели пушки Ватерлоо, образ истекающего кровью отца, неясно выписанный на мрачном холсте, пугал его; ему казалось, что бесформенный силуэт пристально глядит на него.
Между тем Тенардье, отдышавшись и уставив на Белого налитые кровью глаза, негромко и отрывисто спросил:
- Желаешь что-нибудь сказать перед последним угощеньем?
Белый молчал.
В наступившей тишине кто-то надтреснутым голосом бросил из коридора полную зловещего смысла остроту:
- Кому наколоть дров? Я готов!
То была шутка человека с топором.
И тотчас в дверях, с отвратительным смехом, обнажавшим не зубы, а клыки, показалось широкое, обросшее щетиной, осклабленное лицо землистого цвета.
Это был человек с топором.
- Ты зачем скинул маску? - в бешенстве заорал на него Тенардье.
- Чтобы посмеяться, - ответил тот.
Уже несколько минут Белый внимательно следил за каждым движением Тенардье, а тот, ослепленный яростью, ничего не замечая, шагал взад и вперед по своей берлоге, в полной уверенности, что дверь охраняется, что он, вооруженный, имеет дело с безоружным, что их девять против одного, если даже считать тетку Тенардье только за одного мужчину.
Делая выговор человеку с топором, он повернулся спиной к Белому.
Белый воспользовался этим мгновением, оттолкнул ногой стул, кулаком -стол и, прежде чем Тенардье успел повернуться, с изумительным проворством, одним прыжком очутился у окна.
Открыть окно, вскочить на подоконник и перекинуть через него ногу было для него делом минуты.
Он был уже наполовину снаружи, но шесть крепких ручищ схватили его и рывком втащили в логово.
Это сделали три ринувшиеся на него "трубочиста".
Тетка Тенардье тут же вцепилась ему в волосы.
На шум из коридора сбежались другие бандиты.
Старик, лежавший на постели и казавшийся навеселе, слез с койки, вооружился молотом каменщика и, покачиваясь, тоже подошел к ним.