Вся она тонула в темноте, видна была только голова.
Можно было подумать, что, потревоженная лучом света, из ночного мрака выглянула страшная маска самой дряхлости.
Вглядевшись в нее, мальчик заметил:
- Красота ваша не в моем вкусе, сударыня.
И пошел дальше, распевая:
Король наш Стуконог,
Взяв порох, дробь и пули,
Пошел стрелять сорок.
Пропев эти три стиха, он замолк.
Он подошел к дому № 50/52 и, найдя дверь запертой, принялся колотить в нее ногами, причем раздававшиеся в воздухе мощные, гулкие удары свидетельствовали не столько о силе его детских ног, сколько о тяжести мужских сапог, в которые он был обут.
Следом за ним, вопя и неистово жестикулируя, бежала та самая старуха, которую он встретил на углу Малой Банкирской улицы.
- Что такое?
Что такое?
Боже милосердный!
Разламывают двери!
Разносят дом! - орала она.
Удары не прекращались
- Да разве нынешние постройки на это рассчитаны? - надрывалась старуха и вдруг неожиданно смолкла.
Она узнала гамена.
- Да ведь это же наш дьяволенок!
- А! Да ведь это же наша бабка! -сказал мальчик.
- Здравствуйте, Бюргончик.
Я пришел повидать своих предков.
Старуха скорчила гримасу, к сожалению, пропавшую даром из-за темноты, но отразившую разнородные чувства: то была великолепная импровизация злобы при поддержке уродства и дряхлости.
- Никого нет, бесстыжая твоя рожа, - сказала старуха.
- Вот тебе раз! -воскликнул мальчик. -А где же отец?
- В тюрьме Форс.
- Смотри-ка!
А мать?
- В Сен -Лазаре.
- Так, так!
А сестры?
- В Мадлонет.
Мальчик почесал за ухом, поглядел на мамашу Бюргон и вздохнул:
- Э -эх!
Затем повернулся на каблуках, и через минуту старуха, продолжавшая стоять на пороге, услыхала, как он запел чистым детским голосом, уходя куда-то все дальше и дальше под черные вязы, дрожавшие на зимнем ветру:
Король наш Стуконог,
Взяв порох, дробь и пули,
Пошел стрелять сорок,
Взобравшись на ходули.
Кто проходил внизу,
Платил ему два су.
Часть 4 ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЕ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ
Книга первая НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИСТОРИИ
Глава первая ХОРОШО СКРОЕНО
Два года, 1831 и 1832, непосредственно примыкающие к Июльской революции, представляют собою одну из самых поразительных и своеобразных страниц истории.
Эти два года среди предшествующих и последующих лет -как два горных кряжа.
От них веет революционным величием.
В них можно различить пропасти.
Народные массы, самые основы цивилизации, мощный пласт наслоившихся один на другой и сросшихся интересов, вековые очертания старинной французской формации то проглядывают, то скрываются за грозовыми облаками систем, страстей и теорий.