Тот же почерк, тот же слог, то же правописание, та же бумага, тот же табачный запах.
Здесь было пять посланий, пять повествований, пять имен, пять подписей - и один отправитель.
У испанского капитана дона Альвареса, у несчастной матери семейства Бализар, у драматического поэта Жанфло, у бывшего актера Фабанту - у всех четырех было одно имя: Жондрет, если только самого Жондрета действительно звали Жондретом.
Мариус уже довольно давно жил в лачуге Горбо, но, как уже было сказано, ему очень редко случалось видеть даже мельком своих жалких соседей.
Его мысли были далеко, а куда обращены мысли - туда обращен и взгляд.
Вероятно, он не раз встречался с Жондретами в коридоре и на лестнице, но для него это были только тени. Он так мало уделял им внимания, что, столкнувшись накануне вечером на бульваре с дочерьми Жондрета, - а это, несомненно, были они, - он не узнал их, и вошедшая девушка с большим трудом пробудила в Мариусе вместе с жалостью и отвращением смутное воспоминание о том, что ему доводилось видеть ее и раньше.
Теперь все нашло свое объяснение.
Мариус понял, что его сосед Жондрет, дойдя до крайней нищеты, стал злоупотреблять милосердием добрых людей, превратился в попрошайку-профессионала и, раздобывая адреса, под вымышленными именами писал письма разным лицам, которых считал богатыми и отзывчивыми, а его дочери разносили эти письма на свой страх и риск, ибо отец не останавливался перед тем, чтобы рисковать дочерьми. Он затеял игру с судьбой и ввел их в эту игру.
По тому, как они убегали накануне, по их испугу, по прерывистому дыханию, по долетевшим до него словам воровского жаргона Мариус догадывался, что несчастные промышляли, видимо, еще каким-то темным ремеслом. Он понимал, что все эти обстоятельства при современном состоянии человеческого общества не могли не привести к появлению в нем двух отверженных существ - ни девочек, ни девушек, ни женщин, - двух порожденных нищетой уродов, порочных и в то же время невинных.
То были жалкие создания, без имени, без возраста, без пола, одинаково равнодушные и к добру и к злу, едва вышедшие из колыбели и уже утратившие все на свете: свободу, добродетель, чувство долга.
Души, вчера распустившиеся, а сегодня поблекшие, подобны цветам, упавшим на мостовую и вянущим в грязи, пока их не раздавят колеса.
Между тем как Мариус стоял, устремив на девушку изумленный и печальный взгляд, та с бесцеремонностью привидения разгуливала по его мансарде.
Движения девушки были порывисты, она нисколько не стеснялась своей наготы.
Ее незавязанная у ворота разорванная рубашка то и дело спускалась чуть не до пояса.
Она передвигала стулья, переставляла на комоде принадлежности туалета, трогала одежду Мариуса, шарила по всем углам.
- Смотри-ка, да тут зеркало! -вдруг воскликнула она.
И стала напевать, словно была одна в комнате, игривые куплеты и отрывки из водевилей; исполняемые ее гортанным, хриплым голосом, они звучали заунывно.
Но за наглостью ощущались натянутость, беспокойство, робость.
Бесстыдство порой скрывает стыд.
Трудно представить себе более грустное зрелище, чем эта резвившаяся и порхавшая по комнате девушка, которая своими движениями напоминала птицу, спугнутую дневным светом, или птицу с подбитым крылом.
Чувствовалось, что при ином воспитании и иных условиях ее живая, непринужденная манера обращения не была бы лишена некоторой приятности н привлекательности.
В мире животных существо, рожденное голубкой, никогда не превращается в орлана.
Это можно наблюдать только среди людей.
Мариус, отдавшись своим мыслям, не мешал ей.
Она подошла к столу.
- Ах, книги! - сказала она.
В ее тусклых глазах блеснул огонек.
- Я тоже умею читать, - добавила она. И в тоне ее слышалась радость, что у нее тоже есть чем похвалиться, - стремление, не чуждое ни одному человеческому существу.
Она схватила со стола раскрытую книгу и довольно бегло прочла:
- "...Генерал Бодюэн получил приказ занять с пятью батальонами своей бригады замок Гугомон, расположенный на равнине Ватерлоо..."
Она остановилась.
- А, Ватерлоо!
Это мне знакомо.
Было такое сражение когда-то давно -давно.
Отец в нем участвовал.
Отец служил в императорской армии.
Мы все отчаянные бонапартисты, знай наших!
Ватерлоо - там дрались с англичанами.
Она положила книгу и, взяв перо, воскликнула:
- И писать я тоже умею!
Затем обмакнула перо в чернила и, обернувшись к Мариусу, спросила:
- Хотите посмотреть?
Я напишу что-нибудь.
- И прежде чем он успел ответить, она написала на лежавшем посреди стола чистом листе бумаги:
"Легавые пришли".
- Ошибок нет, - бросив перо, заявила она.
- Можете проверить.
Нас с сестрой учили.
Мы не всегда были такими, как сейчас.
Нас не к тому готовили, чтобы...