Уничтожить богатство - не значит его распределить.
Чтобы хорошо разрешить обе проблемы, их нужно рассматривать совместно.
Оба решения следует соединить, образовав из них одно.
Решите только первую из этих двух проблем, и вы станете Венецией, вы станете Англией.
Как Венеция, вы будете обладать мощью, созданной искусственно, или как Англия, - материальным могуществом; вы будете неправедным богачом.
Вы погибнете или насильственным путем, как умерла Венеция, или обанкротившись, как падет Англия.
И мир предоставит вам возможность погибнуть и пасть, потому что мир предоставляет возможность падать и погибать всякому себялюбию, всему, что не являет собой для человеческого рода какой-либо добродетели или идеи.
Само собой разумеется, что под Венецией, Англией мы подразумеваем не народ, а определенный общественный строй -олигархии, стоящие над нациями, а не самые нации.
Народы всегда пользуются нашим уважением и сочувствием.
Венеция как народ возродится; Англия как аристократия падет, но Англия как народ бессмертна.
Отметив это, пойдем дальше.
Разрешите обе проблемы: поощряйте богатого и покровительствуйте бедному, уничтожьте нищету, положите конец несправедливой эксплуатации слабого сильным, наложите узду на неправую зависть того, кто находится в пути, к тому, кто достиг цели, по-братски и точно установите оплату за труд соответственно работе, подарите бесплатное и обязательное обучение подрастающим детям, сделайте из знания основу зрелости; давая работу рукам, развивайте и ум, будьте одновременно могущественным народом и семьей счастливых людей, демократизируйте собственность, не отменив ее, но сделав общедоступной, чтобы каждый гражданин без исключения был собственником, а это легче, чем кажется, короче говоря, умейте создавать богатство и умейте его распределять; тогда вы будете обладать материальным величием и величием нравственным; тогда вы будете достойны называть себя Францией.
Вот что, пренебрегая некоторыми заблуждающимися сектами и возвышаясь над ними, утверждал социализм; вот чего он искал в фактах, вот что он подготовлял в умах.
Усилия, достойные восхищения!
Святые порывы!
Эти учения, эти теории, это сопротивление, неожиданная для государственного деятеля необходимость считаться с философами, только еще намечавшиеся новые истины, попытки создать новую политику, согласованную со старым строем и не слишком резко противоречащую революционным идеалам, положение вещей, при котором приходилось пользоваться услугами Лафайета для защиты Полиньяка, ощущение просвечивающего сквозь мятеж прогресса, палата депутатов и улица, необходимость уравновешивать разгоревшиеся вокруг него страсти, вера в революцию, быть может, некое предвидение отречения в будущем, рожденное неосознанной покорностью высшему, неоспоримому праву, личная честность, желание остаться верным своему роду, дух семейственности, искреннее уважение к народу -все это поглощало Луи -Филиппа почти мучительно и порой, при всей его стойкости и мужестве, угнетало его, давая чувствовать, как трудно быть королем.
У него было тревожное ощущение, что почва под ним колышется, однако она еще была твердой, так как Франция оставалась Францией более чем когда-либо.
Темные, сгрудившиеся тучи облегали горизонт.
Странная тень, надвигавшаяся все ближе и ближе, мало-помалу распростерлась над людьми, над вещами, над идеями, -тень, отбрасываемая распрями и системами.
Все, что было придушено, вновь оживало и начинало бродить.
Иногда совесть честного человека задерживала дыхание - столько было нездорового в воздухе, где софизмы перемешивались с истинами.
В атмосфере тревоги, овладевшей обществом, умы трепетали, как листья перед близящейся бурей.
Вокруг было такое скопление электричества, что в иные мгновения первый встречный, никому дотоле неведомый, мог вызвать вспышку света.
Затем снова спускалась тьма.
Время от времени глухие отдаленные раскаты грома свидетельствовали о том, какой грозой чреваты облака.
Едва прошло двадцать месяцев после Июльской революции, как в роковом и мрачном обличье явил себя 1832 год.
Народ в нищете, труженики без хлеба, последний принц Конде, исчезнувший во мраке, Брюссель, изгнавший династию Нассау, как Париж - Бурбонов, Бельгия, предлагавшая себя французскому принцу и отданная английскому, ненависть русского императора Николая, позади нас два беса полуденных - Фердинанд Испанский и Мигель Португальский, землетрясение в Италии, Меттерних, протянувший руку к Болонье, Франция, оскорбившая Австрию в Анконе, на севере зловещий стук молотка, вновь заколачивающего в гроб Польшу, устремленные на Францию враждебные взгляды всей Европы, Англия - эта подозрительная союзница, готовая толкнуть то, что накренилось, и наброситься на то, что упадет, суд пэров, прикрывающийся Беккарией, чтобы спасти четыре головы от законного приговора, лилии, соскобленные с кареты короля, крест, сорванный с Собора Парижской Богоматери, униженный Лафайет, разоренный Лафит, умерший в бедности Бенжамен Констан, потерявший все свое влияние и скончавшийся Казимир Перье; болезнь политическая и болезнь социальная, вспыхнувшие сразу в обеих столицах королевства - одна в городе мысли, другая в городе труда; в Париже война гражданская, в Лионе - война рабочих; в обоих городах один и тот же отблеск бушующего пламени, багровый свет извергающегося вулкана на челе народа, пришедший в исступление юг, возбужденный запад, герцогиня Беррийская в Вандее, заговоры, злоумышления, восстания, холера - все это прибавляло к слитному гулу идей сумятицу событий.
Глава пятая ФАКТЫ, ПОРОЖДАЮЩИЕ ИСТОРИЮ, НО ЕЮ НЕ ПРИЗНАВАЕМЫЕ
К концу апреля все усложнилось.
Брожение переходило в кипение.
После 1830 года там и сям вспыхивали бунты, быстро подавляемые, но возобновлявшиеся, -признак широко разлившегося, скрытого пожара.
Назревало нечто страшное.
Проступали еще недостаточно различимые и плохо освещенные очертания возможной революции.
Франция смотрела на Париж; Париж смотрел на Сент -Антуанское предместье.
Сент -Антуанское предместье, втайне подогреваемое, начинало бурлить.
Кабачки на улице Шарон стали серьезными и грозными - как ни странно применение двух этих эпитетов к кабачкам.
Там просто и открыто выражали недоверие правительству.
Обсуждалось во всеуслышание: драться или сохранять спокойствие.
Кое-где в комнатах за кабачком с рабочих брали клятву, что они выйдут на улицу при первой тревоге и "будут драться, невзирая на численность врага".
Как только обязательство было принято, человек, сидевший в углу кабачка, "повышал голос" и говорил: Ты дал согласие!
Ты поклялся!
Иногда поднимались на второй этаж, и там, в запертой комнате, происходили сцены, напоминавшие масонские обряды.
Посвященного приводили к присяге "служить делу так же, как дети служат отцу".
Такова была ее формула.
В общих залах читали "крамольные" брошюры.
Они поносили правительство, как сообщает секретное донесение того времени.
Там слышались такие слова:
"Мне неизвестны имена вождей.
Мы узнаем о назначенном дне только за два часа.
Один рабочий сказал: Нас триста человек, дадим каждый по десять су - вот вам сто пятьдесят франков на порох и пули.