Странно! Она совсем обнищала, но похорошела, - прежде она казалась неспособной на такого рода перемену.
Она прошла двойной путь: к свету и к нужде.
Она была босая и в лохмотьях, как в тот день, когда столь решительно вошла в его комнату, только теперь ее лохмотья были на две месяца старше: дыры стали шире, рубище еще отвратительнее.
У нее был все тот же хриплый голос, все тот же морщинистый, загорелый лоб, все тот же бойкий, блуждающий и неуверенный взгляд.
На ее лице еще сильней чем прежде проступало то неопределенное испуганное и жалкое выражение, которое придает нищете знакомство с тюрьмой.
В волосах у нее запутались соломинки и сенинки, но по иной причине, чем у Офелии она не заразилась безумием от безумного Гамлета, а просто переночевала где-нибудь на сеновале.
И несмотря ни на что, она была хороша.
О юность! Какая звезда сияет в тебе!
Она остановилась перед Мариусом, на бледном ее лице появился проблеск радости и некое подобие улыбки.
Некоторое время она молчала, словно не в силах была заговорить.
- Все-таки я вас нашла! - сказала опта наконец.
- Папаша Мабеф правильно сказал про этот бульвар!
Как я вас искала, если бы вы знали!
Я была под арестом. Знаете?
Две недели!
Меня выпустили! Потому что никаких улик не было, да и к тому же по возрасту я не подхожу.
Мне не хватает двух месяцев.
Сколько я вас искала!
Целых полтора месяца!
Значит, теперь вы там не живете?
- Нет, -ответил Мариус.
- А!
Понимаю.
Из-за того дела?
До чего неприятны эти полицейские налеты!
Вы, значит, переехали?
Послушайте!
Почему у вас такая старая шляпа?
Молодой человек, такой, как вы, должен хорошо одеваться.
Знаете, господин Мариус, папаша Мабеф называет вас бароном Мариусом, а дальше - не помню как.
Но ведь вы не барон?
Бароны - они старые, они гуляют в Люксембургском саду, перед дворцом, где много солнышка, они читают Ежедневник, по су за номер.
Мне один раз пришлось отнести письмо к такому вот барону.
Ему было больше ста лет.
Ну, скажите, где вы теперь живете?
Мариус не отвечал.
- Ах! - продолжала она, - у вас рубашка порвалась!
Я вам зашью.
Она прибавила с печальным выражением лица:
- Вы как будто не рады меня видеть?
Мариус молчал; она тоже помолчала, потом вскрикнула:
- А все-таки, если я захочу, вы будете очень рады!
- Как? - спросил Мариус, Что вы хотите этим сказать?
- Прежде вы говорили мне "ты!" - заметила она.
- Ну хорошо, что же ты хочешь сказать?
Она закусила губу; казалось, она колеблется, словно борясь с собой.
Наконец, по-видимому, решилась.
- Ну, все равно.
Вы грустите, а я хочу, чтобы вы радовались.
Обещайте только, что засмеетесь.