Зимою заросль становилась черной, мокрой, взъерошенной, дрожащей от холода, сквозь нее виднелся дом.
Вместо цветов на ветвях и капелек росы на цветах длинные серебристые следы улиток тянулись по холодному плотному ковру желтых листьев; но каков бы ни был этот обнесенный оградой уголок, каким бы ни казался он в любое время года - весной, зимой, летом, осенью, - от него всегда веяло меланхолией, созерцанием, одиночеством, свободой, отсутствием человека, присутствием бога. И старая заржавевшая решетка, казалось, говорила
"Этот сад - мой".
Пусть тут же вокруг были улицы Парижа, в двух шагах - великолепные классические особняки улицы Варенн, совсем рядом -купол Дома инвалидов, недалеко - Палата депутатов; пусть по соседству, на улицах Бургундской и Сен -Доминик, катили щегольские кареты, пусть желтые, белые, коричневые и красные омнибусы проезжали на ближайшем перекрестке, -улица Плюме оставалась пустынной. Довольно было смерти старых владельцев, минувшей революции, крушения былых состояний, безвестности, забвения, сорока лет заброшенности и свободы, чтобы в этом аристократическом уголке обосновались папоротники, царские скипетры, цикута, дикая гречиха, высокие травы, крупные растения с широкими, словно из бледно-зеленого сукна, узорчатыми листьями, ящерицы, жуки, суетливые и быстрые насекомые; чтобы из глубины земли возникло и снова появилось в четырех стенах неведомое, дикое и нелюдимое величие и чтобы природа, расстраивающая жалкие ухищрения людей и всегда до конца проявляющаяся там, где она себя проявляет, будь то муравейник или орлиное гнездо, развернулась здесь, в убогом парижском садике, с такой же необузданностью и величием, как в девственном лесу Нового Света.
В природе нет ничего незначительного; кто наделен даром глубокого проникновения в нее, тот знает это.
И хотя полное удовлетворение не дано философии, как не дано ей точно определять причины и указывать границы следствий, все же созерцатель приходит в бесконечный восторг при виде всего этого расчленения сил, кончающегося единством.
Все работает для всего.
Алгебра приложима к облакам; изучение звезды приносит пользу розе; ни один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен созвездиям.
Кто может измерить путь молекулы?
Кому ведомо, не вызвано ли создание миров падением песчинок?
Кто знает о взаимопроникновении бесконечно великого и бесконечно малого, об отголосках первопричин в безднах отдельного существа и в лавинах творения?
И клещ - явление значительное; малое велико, великое мало; все уравновешивается необходимостью - видение, устрашающее разум!
Между живыми существами и мертвой материей есть чудесная связь; в этом неисчерпаемом целом, от солнца до букашки, нет презрения друг к другу; одни нуждаются в других.
Свет, уносящий в лазурь земные благоухания, знает, что делает; ночь оделяет звездной эссенцией заснувшие цветы.
Каждая летящая птица держит в когтях нить бесконечности.
Животворение усложняется - от образования метеора и от удара клювом, которым птенец ласточки, выходя из яйца, разбивает скорлупу; оно приводит и к созданию дождевого червя и к появлению Сократа.
Где кончается телескоп,, там начинается микроскоп.
У кого из них поле зрения больше?
Выбирайте.
Плесень - плеяда цветов; туманность - муравейник звезд.
Та же тесная близость, еще более удивительная, между явлениями разума и состояниями материи.
Стихии и законы бытия смешиваются, сочетаются, вступают в брак, размножаются одни через других и в конечном- счете приводят мир материальный и мир духовный- к одной и той же ясности.
Явления природы беспрерывно повторяют себя.
В широких космических взаимных перемещениях жизнь вселенной движется вперед и назад в неведомых объемах, вращая все в невидимой мистерии возникновений, пользуясь всем, не теряя даже грезы, даже сновидения, - здесь зарождая инфузорию, там дробя на части звезду, колеблясь и извиваясь, творя из света силу, а из мысли стихию, рассеянная всюду и неделимая, растворяя все, за исключением одной геометрической точки, именуемой "я"; сводя все к душе атому; раскрывая все в боге; смешивая все деятельные начала, от самых возвышенных до самых низменных, во мраке этого головокружительного механизма, связывая полет насекомого с движением земли, подчиняя - кто знает? быть может, по одному и тому же закону, - передвижение кометы на небесном своде кружению инфузории в капле воды.
Это механизм, созданный разумом.
Гигантская система зубчатых колес, первый двигатель которой - мошка, а последнее колесо - зодиак.
Глава четвертая ПОСЛЕ ОДНОЙ РЕШЕТКИ ДРУГАЯ
Казалось, этот сад, созданный некогда для того, чтобы скрывать тайны волокитства, преобразился и стал достойным укрывать тайны целомудрия.
В нем не было больше ни беседок, ни лужаек, ни темных аллей, ни гротов; здесь воцарился великолепный сумрак -сгущаясь то здесь, то там, он ниспадал наподобие вуали отовсюду.
Пафос вновь превратился в Эдем.
Словно чье-то покаяние очистило этот укромный уголок.
Эта цветочница предлагала теперь свои цветы душе.
Кокетливый садик, имевший в свое время весьма подозрительную репутацию, снова стал девственным и стыдливым.
Председатель, с помощью садовника, - один из этих чудаков вообразил себя преемником Ламуаньона, а другой - продолжателем искусства Ленотра, - исковеркал его, обкромсал, прилизал, выфрантил, приспособил для галантных похождений; природа снова завладела им, наполнила тенью и приуготовила для любви.
Теперь в этом уединенном уголке очутилось и сердце, готовое любить.
Осталось лишь появиться любви; для нее здесь был храм из зелени, трав, мха, птичьих стонов, мягких сумерек, колеблющихся ветвей, и была душа, созданная из нежности, веры, чистоты, надежды, порывов и иллюзий.
Козетта вышла из монастыря почти ребенком; ей только исполнилось четырнадцать лет, и она вступила в "неблагодарный возраст"; как мы уже упоминали, если не говорить о глазах, она производила впечатление скорее дурнушки, чем красавицы; в ней не было, впрочем, ничего неприятного, но она казалась нескладной и худой, робкой и смелой, - словом, это был подросток.
Ее воспитание считалось законченным, то есть ей преподали закон божий и, в особенности, благочестие; затем "историю", то есть то, что под этим названием подразумевают в монастыре, географию, грамматику, спряжения, имена французских королей, немного музыки, научили рисовать профили и т. д., но в общем она не знала ничего, а в этом таится и очарование и опасность.
Душу молодой девушки не следует оставлять в потемках, - впоследствии в ней возникают миражи, слишком резкие; слишком яркие, как в темной комнате.
Рассеять в ней тьму следует мягко и исподволь, скорее отблеском действительности, нежели ее прямым и жестким лучом.
Этот полусвет, полезный и привлекательно строгий, разгоняет ребяческие страхи и препятствует падениям.
Только материнский инстинкт, -это изумительное прирожденное чувство, в котором слиты девические воспоминания и женский опыт, - знает, как, каким образом надо создавать такой полусвет.
Ничто не может заменить этот инстинкт.
Когда дело идет о воспитании души молодой девушки, все монахини на свете не стоят матери.
У Козетты не было матери.
Были только матери-монахини, всего лишь множественное число от слова "мать".
Что же касается Жана Вальжана, то хотя в нем воплощались все нежные отцовские чувства и заботливость, старик ничего в этом не смыслил.
Действительно, в подвиге воспитания, в этом важном деле подготовки женщины к жизни, сколько нужно знаний, чтобы бороться с тем великим неведением, которое именуется невинностью!
Ничто так не предрасполагает молодую девушку к страстям, как монастырь.
Монастырь обращает мысль в сторону неизвестного.