Сердце, сосредоточившееся на самом себе, страдает, утратив возможность излиться, и замыкается, утратив возможность расцвести.
Отсюда видения, предположения, догадки, придуманные романы, жажда приключений, фантастические волшебные замки, целиком созданные во внутренней тьме разума, - сумрачные и тайные жилища, где страсти находят себе пристанище, как только оставленная позади монастырская решетка открывает им туда доступ.
Монастырь - это гнет, который, чтобы восторжествовать над человеческим сердцем, должен длиться всю жизнь.
Покинув монастырь, Козетта не могла найти ничего более приятного и опасного, чем дом на улице Плюме.
Это было продолжение одиночества, но и начало свободы; замкнутый сад, но яркая, богатая, сладострастная и благоуханная природа; те же сны, что и в монастыре, но и мельком увиденные молодые люди; решетка, но отгораживавшая сад от улицы.
Однако, повторяем, прибыв сюда, она была еще ребенком.
Жан Вальжан предоставил этот запущенный сад в ее распоряжение.
"Делай здесь все, что хочешь", - сказал он ей.
Это забавляло Козетту; она обшарила кусты, переворошила камни, она искала "зверушек"; она играла, пока не пришла пора мечтать; она любила этот сад ради насекомых, которых находила у себя под ногами в траве, пока не пришла пора любить его ради звезд, которые она увидит сквозь ветви над головой.
И потом она любила своего отца, то есть Жана Вальжана, всей душой, с наивной дочерней страстью, и видела в старике желанного и приятного товарища.
Как помнит читатель, г-н Мадлен много читал; Жан Вальжан продолжал читать, и из него вышел хороший рассказчик; он обладал скрытым богатством и красноречием подлинного пытливого и смиренного ума.
В нем осталось ровно столько жесткости, сколько требовалось, чтобы оттенить его доброту; у него был суровый ум и нежное сердце.
В Люксембургском саду, в беседах с глазу на глаз, он давал пространные объяснения всему, черпая их из того, что читал, и из того, что пережил.
Козетта слушала его с мечтательным блуждающим взором.
Этот простой человек насыщал мысль Козетты так же, как этот дикий сад -ее взор.
Устав гоняться за бабочками, она, запыхавшись, прибегала к отцу и восклицала:
"Ах, как я набегалась!"
Он целовал ее в лоб.
Козетта обожала доброго старика.
Она ходила за ним по пятам.
Ей было хорошо всюду, где был Жан Вальжан.
Так как он не жил ни в саду, ни в особняке, то и она предпочитала задний мощеный дворик своему уголку, заросшему цветами, а каморку с соломенными стульями- большой гостиной, обтянутой ковровыми обоями, где у стен стояли мягкий кресла.
Иногда Жан Вальжан, счастливый тем, что она ему докучает, говорил улыбаясь:
"Ну, поди же к себе!
Дай мне побыть одному".
Козетта отвечала очаровательной нежной воркотней, которая приобретает особенную прелесть в устах дочери, обращающейся к отцу.
- Отец! Мне очень холодно у вас. Почему вы не постелите ковер и не поставите печку?
- Милое дитя! На свете столько людей лучше меня, а у них нет даже крыши над головой.
- Почему же, в таком случае, у меня тепло и есть все, что нужно?
- Потому что ты женщина и ребенок.
- Вот еще! Значит, мужчины должны мерзнуть и плохо жить?
- Некоторые мужчины.
- Очень хорошо, я буду так часто приходить сюда, что вам волей-неволей придется топить.
Потом она ему говорила:
- Отец! Почему вы едите такой гадкий хлеб?
- Потому, доченька...
- Ах так? Ну и я буду есть такой же.
Чтобы Козетта не ела черного хлеба, Жану Вальжану приходилось есть белый.
Козетта смутно помнила детство.
Утром и вечером она молилась за свою мать, которой не знала.
Тенардье остались у нее в памяти, как два отвратительных существа из какого-то страшного сна.
Она припоминала, что "в один прекрасный день, ночью" ходила в лес за водой.
Она думала, что это было далеко-далеко от Парижа.
Ей казалось, что жизнь ее началась в пропасти и что Жан Вальжан извлек ее оттуда.
Когда ей рисовалось ее детство, она видела вокруг себя лишь сороконожек, пауков и змей.
Так как у нее не было твердой уверенности в том, что она дочь Жана Вальжана и что он ее отец, то, мечтая по вечерам перед сном, она воображала, что душа ее матери переселилась в этого доброго старика и живет рядом с ней.
Когда он сидел подле нее, она прижималась щечкой к его седым волосам и, молча роняя слезу, думала:
"Быть может, это моя мать!"
Материнство - понятие совершенно непостижимое для девственности, и Козетта, как это ни странно звучит, в глубоком неведении девочки, воспитывавшейся в монастыре, в конце концов вообразила, что у нее "почти совсем" не было матери.
Она даже не знала ее имени.