Всякий раз, когда она спрашивала об этом Жана Вальжана, он молчал.
Если она повторяла вопрос, он отвечал улыбкой.
Однажды она была слишком настойчива, и его улыбка сменилась слезой.
Молчание Жана Вальжана покрывало непроницаемым мраком Фантину.
Сказывалась ли в этом его осторожность?
Или уважение?
Или боязнь доверить ее имя чужой памяти со всеми ее неожиданностями?
Пока Козетта была мала, Жан Вальжан охотно говорил ей о матери, но когда она превратилась в девушку, это стало для него невозможным.
Ему казалось, что он больше не имеет на это права.
Была ли тому причиной Козетта или Фантина, но он испытывал какой-то священный ужас при мысли, что поселит эту тень в сердце Козетты и сделает усопшую третьей участницей их судьбы.
Чем более священной становилась для него эта тень, тем более грозной казалась она ему.
Он думал о Фантине, молчание угнетало его, и ему чудилось, будто во мраке он различает что-то, похожее на палец, приложенный к устам.
Быть может, целомудрие Фантины, которого она была насильственно лишена при жизни, вернулось после ее смерти и, негодующее и угрожающее, распростерлось над ней, чтобы бодрствовать над усопшей и охранять ее покой в могиле.
Не испытывал ли Жан Вальжан, сам того не ведая, его воздействия?
Мы веруем в смерть и не принадлежим к числу тех, кто мог бы отклонить это мистическое объяснение.
Потому-то он и не мог произнести имя Фантины даже перед Козеттой.
Как-то Козетта сказала ему:
- Отец! Сегодня я видела маму во сне.
У нее было два больших крыла.
Наверно, моя мать при жизни удостоилась святости.
- Да, мученичеством, - ответил Жан Вальжан.
Тем не менее Жан Вальжан был счастлив.
Выходя с ним, Козетта опиралась на его руку, гордая и счастливая до глубины души.
При всяком проявлении ее нежности, столь необыкновенной и сосредоточенной на нем одном, Жан Вальжан чувствовал, что душа его утопает в блаженстве.
Бедняга трепетал, проникнутый неземной радостью, он с восторгом твердил себе, что так будет длиться всю жизнь; он уверял себя, что недостаточно страдал, чтобы заслужить такое лучезарное счастье, и в глубине души благодарил бога за то, что его, отверженного, так горячо полюбило это невинное существо.
Глава пятая РОЗА ЗАМЕЧАЕТ, ЧТО ОНА СТАЛА ОРУДИЕМ ВОЙНЫ
Однажды Козетта случайно взглянула на себя в зеркало и изумилась.
Ей почти показалось, что она хорошенькая.
Она почувствовала странное волнение.
До сих пор она совсем не думала о своей внешности.
Она смотрелась в зеркало, но не видела себя.
Кроме того, ей часто говорили, что она некрасива; только Жан Вальжан мягко повторял:
"Да нет же, нет!"
Как бы там ни было, Козетта всегда считала себя дурнушкой и выросла с этой мыслью, легко, по-детски, свыкнувшись с нею.
Но вот зеркало сразу сказало ей, как и Жан Вальжан:
"Да нет же!"
Она не спала всю ночь.
"А если и вправду я хороша? - думала она.
- Как это было бы забавно, если бы оказалось, что я хороша собой!"
Она вспоминала своих блиставших красотой монастырских подруг и повторяла про себя:
"Неужели я буду, как мадмуазель такая-то?"
На следующий день она уже сознательно посмотрела на себя в зеркало и успокоилась.
"Что за вздор пришел мне в голову? - подумала она. - Нет, я дурнушка".
Она просто-напросто плохо спала, была бледна, с синевой под глазами.
Она не очень обрадовалась накануне, поверив в свою красоту, но теперь была огорчена, разуверившись в ней.
Больше она не смотрелась в зеркало и в течение двух недель старалась причесываться, повернувшись к нему спиною.
Вечером, после обеда, она обычно занималась в гостиной вышиванием по канве или исполняла какую-нибудь другую работу, которой научилась в монастыре; Жан Вальжан читал, сидя возле нее.
Однажды она подняла голову, и ее очень удивило выражение беспокойства, которое она уловила в устремленном на нее взоре отца.
В другой раз, проходя по улице, она услышала, как кто-то сзади нее сказал:
"Красивая! Только плохо одета".