Жан Вальжан с тревогой смотрел на эти разорительные новшества.
Он, которому дано было только ползать, самое большее - ходить, видел, как у Козетты вырастают крылья.
Но все же любая женщина, взглянув на туалет Козетты, сразу поняла бы, что у нее нет матери.
Некоторые незначительные правила приличия, некоторые условности не были ею соблюдены.
Например, мать сказала бы ей, что молодые девушки не носят платья из тяжелого шелка.
Выйдя из дому в первый раз в черном шелковом платье и накидке, в белой креповой шляпке, веселая, сияющая, розовая, гордая, блестящая, она, взяв под руку Жана Вальжана, спросила:
- Ну, как вы меня находите, отец?
Жан Вальжан ответил тоном, в котором сквозила горькая нотка зависти:
- Восхитительной!
На прогулке он держался, как обычно.
Вернувшись, он спросил Козетту:
- Разве ты никогда больше не наденешь свое платье и шляпку, те, прежние?
Это происходило в комнате Козетты.
Козетта обернулась к платяному шкафу, где на вешалке висело ее разжалованное монастырское одеяние.
- Костюм для ряженого! - воскликнула она.
- На что он мне?
О нет, я никогда не надену эти ужасные вещи!
С этой штукой на голове я похожа на чучело!
Жан Вальжан глубоко вздохнул.
С тех пор он стал замечать, что Козетта, которая раньше всегда просила его остаться дома и говорила:
"Отец! Мне так хорошо здесь с вами!" - теперь всегда просила его пойти погулять.
В самом деле, зачем нужны хорошенькое личико и восхитительный наряд, если не показывать их?
Еще он заметил, что Козетта уже не так любит дворик, как прежде.
Теперь она охотнее бывала в саду, не без удовольствия прогуливаясь перед решеткой.
Жан Вальжан, замкнувшись в себе, не показывался в саду.
Он не покидал дворика, словно сторожевой пес.
Козетта, поняв, что она красива, утратила прелесть неведения; прелесть утонченную, потому что красота, сочетающаяся с простодушием, невыразима, и нет ничего милее сияющей невинности, которая шествует, держа в руке и сама того не подозревая, ключи от рая.
Но, утратив прелесть наивности, она приобрела очарование задумчивости и серьезности.
Вся проникнутая радостью юности, невинности, красоты, она дышала блистательной грустью.
Именно в это время Мариус, после полугодового перерыва, снова увидел ее в Люксембургском саду.
Глава шестая БИТВА НАЧИНАЕТСЯ
Козетта в своем затишье, как и Мариус в своем, готова была встретить любовь.
Судьба, с присущим ей роковым, таинственным терпением, медленно сближала эти два существа, словно заряженные электричеством и истомленные зарницами надвигающейся страсти; эти души, чреватые любовью, как облака грозой, должны были столкнуться и слиться во взгляде, как сливаются облака во вспышке молнии.
В романах так злоупотребляли силой взгляда, что в конце концов люди перестали в нее верить.
Теперь нужна смелость для того, чтобы сказать, что он и она полюбили друг друга, потому что их взгляды встретились.
И, однако, именно так начинают любить, и только так.
Все остальное является лишь остальным и приходит позже.
Нет ничего реальней этих глубочайших потрясений, которые вызывают друг в друге две души, обменявшись такой искрой.
В тот час, когда Козетта бессознательно бросила взгляд, взволновавший Мариуса, Мариус не подозревал, что и его взгляд взволновал Козетту.
Это было такое же зло и такое же благо.
Уже давно она заметила его и наблюдала за ним, как замечают и наблюдают девушки, хотя и глядя в другую сторону.
Мариус еще считал Козетту дурнушкой, когда Козетта уже находила Мариуса красивым.
Но он не обращал на нее внимания, и она оставалась равнодушной к молодому человеку.
Все же она не могла не признать, что у него прекрасные волосы, прекрасные глаза и зубы, приятный голос, который она слышала, когда он разговаривал с товарищами, что у него, если угодно, неловкая походка, но в ней есть своеобразное изящество, что он совсем не глуп, что весь его облик отмечен благородством, мягкостью, простотой и гордостью, что, наконец, пускай на вид он беден, но полон достоинства.
В тот день, когда их глаза неожиданно встретились и наконец сказали друг другу неясные и невыразимые слова, которые невнятно передает взгляд, Козетта сначала ничего не поняла.
В глубокой задумчивости вернулась она в дом на Западной улице, куда, по своему обыкновению, перебрался на полтора месяца Жан Вальжан.
На следующий день, проснувшись, она подумала о молодом незнакомце, который так долго был равнодушен и холоден, а теперь как будто обратил на нее внимание, однако ей показалось, что это внимание нисколько не льстит ей.
Скорее она сердилась на красивого гордеца.
Что-то протестующее шевельнулось в ней.
Ей казалось, что она наконец отомстит за себя, и при мысли об этом Козетта испытывала какую-то еще почти ребяческую радость.