"Какая прелесть этот Люксембургский сад!"
Мариус и Козетта пребывали друг для друга во тьме.
Они не разговаривали, не здоровались, они не были знакомы; они виделись, подобно небесным светилам, разделенным миллионами миль, и жили созерцанием друг друга.
Так, мало-помалу Козетта становилась женщиной, прекрасной и влюбленной, сознающей свою красоту и неведающей о своей любви.
Сверх всего - кокетливой в силу своей невинности.
Глава седьмая ЗА ОДНОЙ ПЕЧАЛЬЮ ПЕЧАЛЬ ЕЩЕ БОЛЬШАЯ
При всех обстоятельствах в человеке бодрствует особый инстинкт.
Старая и вечная мать-природа глухо предупреждала Жана Вальжана о присутствии Мариуса.
И Жан Вальжан содрогался в самых темных глубинах своей души.
Он ничего не видел, ничего не знал, но всматривался с настойчивым вниманием в окружавший его мрак, словно чувствуя, что в то время как нечто созидается, нечто другое разрушается.
Мариус, предупрежденный той же матерью-природой, - и в этом мудрость божественного закона, - делал все возможное, чтобы "отец" девушки его не видел.
Иногда Жан Вальжан его замечал.
Поведение Мариуса было не совсем естественным.
Его осторожность была подозрительной, а смелость неловкой.
Он уж не подходил так близко, как раньше; он садился поодаль и словно погружался в экстаз; он приносил с собой книгу и притворялся, будто читает. Зачем он притворялся?
Раньше он приходил в старом фраке, теперь всегда в новом; нельзя было утверждать с уверенностью, что он не завивался, у него были какие-то странные глаза, он стал носить перчатки. Короче говоря, Жан Вальжан от всей души ненавидел этого молодого человека.
Козетта не давала поводов для подозрений.
Не понимая в точности, что с ней происходит, она тем не менее чувствовала в себе нечто новое, что нужно скрывать.
Между желанием наряжаться, возникшим у Козетты, и обыкновением надевать новый фрак, появившимся у незнакомца, существовала какая-то взаимосвязь, мысль о которой была несносна для Жана Вальжана.
Быть может, вполне вероятно, даже несомненно, то была случайность, но случайность опасная.
Он не говорил с Козеттой о незнакомце.
Все же как-то раз он не мог удержаться и, полный того смутного отчаяния, которое побуждает человека внезапно погрузить зонд в собственную рану, сказал ей:
- Как важничает этот молодой человек!
Годом раньше Козетта, с безразличием девочки, ответила бы ему:
"Вовсе нет, он очень милый".
Десятью годами позже, с любовью к Мариусу в сердце, она бы сказала:
"Вы правы, просто противно смотреть, как он важничает!"
Но теперь, в этот период своей жизни и своей любви, она ограничилась тем, что с невозмутимым спокойствием ответила:
- Кто? Ах, этот молодой человек!
Можно было подумать, что она видит его первый раз в жизни.
"Как я глуп! -подумал Жан Вальжан. -Она его и не заметила.
Я сам обратил ее внимание на него".
О простота старцев! О мудрость детей!
Таков уж закон этих ранних лет страданий и забот, этого жаркого поединка первой любви с первыми препятствиями: девушка не попадается ни в одну ловушку, юноша попадает в каждую.
Жан Вальжан начал тайную борьбу с Мариусом, а Мариус в святой простоте, свойственной его возрасту и его страсти, даже не догадывался об этом.
Жан Вальжан строил ему множество козней: он менял часы прогулок, пересаживался на другую скамью, забывал там свой платок, приходил в сад один; Мариус опрометчиво попадался во все тенета и на все вопросительные знаки, расставленные Жаном Вальжаном на его пути, простодушно отвечал: "Да!"
Однако Козетта была настолько замкнута в своей кажущейся беззаботности и непроницаемом спокойствии, что Жан Вальжан пришел к выведу:
"Этот дурачина без памяти влюблен в Козетту, а она даже не подозревает о его существовании".
И все же сердце его мучительно сжималось.
Мгновение, когда Коэетта полюбит, могло вот-вот наступить.
Не начинается ли все с равнодушия?
Один раз Козетта допустила ошибку и испугала его.
"Когда, просидев три часа, он поднялся со скамьи, она воскликнула:
- Уже?
Жан Вальжан не прекратил прогулок в Люксембургском саду, не желая прибегать к исключительным мерам и опасаясь возбудить подозрение Козетты; но в эти столь сладкие для влюбленных часы, когда Коэетта улыбалась Мариусу, а он, опьяненный этой улыбкой, только и видел обожаемое лучезарное лицо, Жан Вальжан не сводил с него сверкающих страшных глаз.
Он не считал себя способным на какое-либо недоброе чувство, однако порой при виде Мариуса ему казалось, что он снова становится диким, свирепым зверем, что вновь раскрываются и восстают против этого юноши те глубины его души, где некогда было заключено столько злобы.
Ему чудилось, что в нем оживают неведомые, давно потухшие вулканы.
"Как! Он здесь, этот малый?
Зачем он пришел?
Он пришел повертеться, поразнюхать, поразведать, попытаться!