Он закрывает руками глаза от света и говорит себе:
«Теперь я усну».
Но толпа снова приближается с громкими возгласами и воплями. Его называют по имени, кричат ему:
«Проснись, проснись скорее, ты нам нужен!»
А вот он в огромном дворце, в богато убранных залах. Повсюду стоят пышные ложа, низкие мягкие диваны.
Спускается ночь. Он думает:
«Наконец-то я усну здесь в тишине!» – и ложится в темном зале, и вдруг туда входят с зажженной лампой. Беспощадно яркий свет режет ему глаза, и кто-то кричит у него под ухом:
«Вставай, тебя зовут!»
Он встает и идет дальше, пошатываясь, спотыкаясь на каждом шагу, точно раненный насмерть. Бьет час, и он знает, что ночь проходит – драгоценная, короткая ночь.
Два, три, четыре, пять часов – к шести весь город проснется, и тишине наступит конец.
Он заходит в следующий зал и только хочет опуститься на ложе, как вдруг кто-то кричит ему:
«Это ложе мое!» И с отчаянием в сердце он бредет дальше.
Проходит час за часом, а он бродит по каким-то длинным коридорам, из зала в зал, из дома в дом.
Часы бьют пять. Ночь миновала, близок страшный серый рассвет, а он так и не обрел покоя.
О горе!
Наступает день… еще один мучительный день!
Перед ним бесконечно длинный подземный туннель, весь залитый ослепительным светом люстр, канделябров.
И сквозь его низкие своды откуда-то сверху доносятся голоса, смех, веселая музыка.
Это там, в мире живых, справляют какое-то торжество.
Если бы найти место, где можно спрятаться и уснуть! Крошечное место – хотя бы могилу!
И, не успев подумать об этом, он видит себя у края открытой могилы.
Смертью и тленом веет от нее. Но что за беда! Лишь бы выспаться.
«Могила моя!» – слышится голос Глэдис.
Она откидывает истлевший саван, поднимает голову и глядит на него широко открытыми глазами.
Он падает на колени и с мольбой протягивает к ней руки:
«Глэдис!
Глэдис!
Сжалься надо мной! Позволь мне уснуть здесь.
Я не прошу твой любви, я не коснусь тебя, не обмолвлюсь с тобой ни словом, только позволь мне лечь рядом и забыться сном!
Любимая! Бессонница измучила меня.
Я изнемогаю!
Дневной свет сжигает мне душу, дневной шум испепеляет мозг.
Глэдис! Позволь сойти к тебе в могилу и уснуть возле тебя!»
Он хочет закрыть себе глаза ее саваном, но она шепчет, отпрянув от него:
«Это святотатство! Ведь ты священник!»
И он снова идет куда-то и выходит на залитый ярким светом скалистый морской берег, о который, не зная покоя, с жалобным стоном плещут волны.
«Море сжалится надо мной! – говорит он. – Ведь оно тоже смертельно устало, оно тоже не может забыться сном».
И тогда из пучины встает Артур и говорит;
«Море мое!»
* * *
– Ваше преосвященство!
Ваше преосвященство!
Монтанелли сразу проснулся.
К нему стучались.
Он встал и отворил слуге дверь, и тот увидел его измученное, искаженное страхом лицо.
– Ваше преосвященство, вы больны?
Монтанелли провел руками по лбу:
– Нет, я спал. Вы испугали меня.
– Простите. Рано утром мне послышалось, что вы ходите по комнате, и я подумал…
– Разве уже так поздно?