Прошло несколько минут томительного молчания.
Марконе встал и спрятал трубку в карман. – Я приду вечером, – сказал он. Но Мартини остановил его:
– Не уходите, мне надо поговорить с вами. – Он понизил голос и продолжал почти шепотом: – Так вы думаете, что надежды нет?
– Не знаю, какая может быть надежда… О второй попытке нечего и помышлять.
Если даже он выздоровеет и сделает то, что от него требуется, все равно мы бессильны.
Часовых сменили, подозревают их в соучастии, и Сверчку уже не удастся нам помочь.
– А вы не думаете, – спросил вдруг Мартини, – что, когда он будет здоров, мы сможем как-нибудь отвлечь внимание стражи?
– Отвлечь внимание стражи?
Как же это?
– Мне пришла в голову вот какая мысль: в день Corpus Domini[90], когда процессия будет проходить мимо крепости, я загорожу полковнику дорогу и выстрелю ему в лицо, все часовые бросятся ловить меня, а вы с товарищами в это время освободите Ривареса.
Это даже еще и не план… просто у меня мелькнула такая мысль.
– Вряд ли это удастся, – медленно проговорил Марконе. – Надо, конечно, основательно все обдумать… но… – он помолчал и взглянул на Мартини, – но если это окажется возможным, вы… согласитесь выстрелить в полковника?
Мартини был человек сдержанный. Но сейчас он забыл о сдержанности.
Его глаза встретились с глазами контрабандиста.
– Соглашусь ли я? – повторил он. – Посмотрите на нее!
Других объяснений не понадобилось. Этими словами было сказано все.
Марконе повернулся и посмотрел на Джемму.
Она не шелохнулась с тех пор, как начался этот разговор.
На лице ее не было ни сомнений, ни страха, ни даже страдания – на нем лежала тень смерти.
Глаза контрабандиста наполнились слезами, когда он взглянул на нее.
– Торопись, Микеле, – сказал Марконе, открывая дверь на веранду. – Вы оба, верно, совсем выбились из сил, а дел впереди еще много.
Микеле, а за ним Джино вошли в комнату.
– Я готов, – сказал Микеле. – Хочу только спросить синьору…
Он шагнул к Джемме, но Мартини удержал его за руку:
– Не надо. Ей лучше побыть одной.
– Оставьте ее в покое, – прибавил Марконе. – От наших утешений проку мало.
Видит бог, всем нам тяжело. Но ей, бедняжке, хуже всех.
Глава V
Целую неделю Овод не мог оправиться от приступов мучительной болезни, и страдания его усиливались тем, что перепуганный и обозленный полковник велел не только надеть ему ручные и ножные кандалы, но и привязать его к койке ремнями. Ремни были затянуты так туго, что при каждом движении врезались в тело.
Вплоть до вечера шестого дня Овод переносил все это стоически.
Потом, забыв о гордости, он чуть не со слезами стал умолять тюремного врача дать ему опиум.
Врач охотно согласился, но полковник, услышав о просьбе, строго воспретил «такое баловство»:
– Откуда вы знаете, зачем ему понадобился опиум?
Очень возможно, что он все это время только притворялся и теперь хочет усыпить часового или выкинуть еще какую-нибудь штуку.
У него хватит хитрости на что угодно.
– Я дам ему небольшую дозу, часового этим не усыпишь, – ответил врач, едва сдерживая улыбку. – Ну, а притворства бояться нечего.
Он может умереть в любую минуту.
– Как бы то ни было, а я не позволю дать ему опиум.
Если человек хочет, чтобы с ним нежничали, пусть ведет себя соответственно.
Он вполне заслужил самые суровые меры.
Может быть, это послужит ему уроком и научит обращаться осторожно с оконными решетками.
– Закон, однако, запрещает пытки, – позволил себе заметить врач, – а ваши «суровые меры» очень близки к ним.
– Насколько я знаю, закон ничего не говорит об опиуме! – отрезал полковник.
– Дело ваше. Надеюсь, однако, что вы позволите снять по крайней мере ремни.
Они совершенно излишни и только увеличивают его страдания.
Теперь нечего бояться, что Риварес убежит.
Он не мог бы и шагу сделать, если б даже вы освободили его.
– Врачи, дорогой мой, могут ошибаться, как и все мы, смертные.
Риварес привязан к койке и пусть так и остается.
– Но прикажите хотя бы отпустить ремни.