Это варварство – затягивать их так туго.
– Они останутся, как есть. И я прошу вас прекратить эти разговоры.
Если я так распорядился, значит, у меня были на то свои причины.
Таким образом, облегчение не наступило и в седьмую ночь. Солдат, стоявший у дверей камеры Овода, дрожал и крестился, слушая его душераздирающие стоны.
Терпение изменило узнику.
В шесть часов утра, прежде чем уйти со своего поста, часовой осторожно открыл дверь и вошел в камеру.
Он знал, что это серьезное нарушение дисциплины, и все же не мог уйти, не утешив страдальца дружеским словом.
Овод лежал не шевелясь, с закрытыми глазами и тяжело дышал.
С минуту солдат стоял над ним, потом наклонился и спросил:
– Не могу ли я сделать что-нибудь для вас, сударь?
Торопитесь, у меня всего одна минута.
Овод открыл глаза.
– Оставьте меня, – простонал он, – оставьте меня…
И, прежде чем часовой успел вернуться на свое место, Овод уже заснул.
Десять дней спустя полковник снова зашел во дворец, но ему сказали, что кардинал отправился к больному на Пьеве д'Оттаво и вернется только к вечеру.
Когда полковник садился за обед, вошел слуга и доложил:
– Его преосвященство желает говорить с вами.
Полковник посмотрел в зеркало: в порядке ли мундир, принял торжественный вид и вышел в приемную. Монтанелли сидел, задумчиво глядя в окно и постукивая пальцами по ручке кресла. Между бровей у него лежала тревожная складка.
– Мне сказали, что вы были у меня сегодня, – начал кардинал таким властным тоном, каким он никогда не говорил с простым народом. – И, вероятно, по тому же самому делу, о котором и я хочу поговорить с вами.
– Я приходил насчет Ривареса, ваше преосвященство.
– Я так и предполагал.
Я много думал об этом последние дни.
Но прежде чем приступить к делу, мне хотелось бы узнать, не скажете ли вы чего-нибудь нового.
Полковник смущенно дернул себя за усы.
– Я, собственно, приходил к вам за тем же самым, ваше преосвященство.
Если вы все еще противитесь моему плану, я буду очень рад получить от вас совет, что делать, ибо, по чести, я не знаю, как мне быть.
– Разве есть новые осложнения?
– В следующий четверг, третьего июня, Corpus Domini, и вопрос так или иначе должен быть решен до этого дня.
– Да, в четверг Corpus Domini. Но почему вопрос должен быть решен до четверга?
– Мне очень неприятно, ваше преосвященство, что я как будто противлюсь вам, но я не хочу взять на себя ответственность за спокойствие города, если мы до тех пор не избавимся от Ривареса.
В этот день, как вашему преосвященству известно, здесь собираются самые опасные элементы из горцев. Более чем вероятно, что будет сделана попытка взломать ворота крепости и освободить Ривареса.
Это не удастся. Уж я позабочусь, чтобы не удалось, в крайнем случае отгоню их от ворот пулями.
Но какая-то попытка в этом роде безусловно будет сделана.
Народ в Романье дикий и если уж пустит в ход ножи…
– Надо постараться не доводить дело до резни.
Я всегда считал, что со здешним народом очень легко ладить, надо только разумно с ним обходиться.
Угрозы и насилие ни к чему не приведут, и романцы только отобьются от рук.
Но почему вы думаете, что затевается новая попытка освободить Ривареса?
– Вчера и сегодня утром доверенные агенты сообщили мне, что в области циркулирует множество тревожных слухов. Что-то готовится – это несомненно.
Но более точных сведений у нас нет. Если бы мы знали, в чем дело, легче было бы принять меры предосторожности.
Что касается меня, то после побега Ривареса я предпочитаю действовать как можно осмотрительнее.
С такой хитрой лисой надо быть начеку.
– В прошлый раз вы говорили, что Риварес тяжело болен и не может ни двигаться, ни говорить.
Значит, он выздоравливает?
– Ему гораздо лучше, ваше преосвященство.
Он был очень серьезно болен… если, конечно, не притворялся.
– У вас есть повод подозревать это?
– Видите ли, врач вполне убежден, что притворства тут не было, но болезнь его весьма таинственного характера.
Так или иначе, он выздоравливает, и с ним стало еще труднее ладить.
– Что же он такое сделал?