Он припал лицом к его руке и задрожал всем телом.
– Выпейте воды, – сказал Монтанелли.
Овод молча повиновался, потом снова лег и закрыл глаза.
Он сам не мог бы объяснить, что с ним произошло, когда рука кардинала коснулась его щеки. Он сознавал только, что это была самая страшная минута во всей его жизни.
Монтанелли придвинул стул ближе к койке и снова сел.
Овод лежал без движения, как труп, с мертвенно-бледным, осунувшимся лицом.
После долгого молчания он открыл глаза, и его блуждающий взгляд остановился на Монтанелли.
– Благодарю вас, – сказал он. – Простите… Вы, кажется, спрашивали меня о чем-то?
– Вам нельзя говорить.
Если хотите, я приду завтра.
– Нет, не уходите, ваше преосвященство. Право, я совсем здоров.
Просто немного поволновался последние дни. Да и то это больше притворство – спросите полковника, он вам все расскажет.
– Я предпочитаю делать выводы сам, – спокойно ответил Монтанелли.
– Полковник тоже.
И его выводы часто бывают в-весьма остроумны.
Это трудно предположить, судя по его виду, но иной раз ему приходят в голову оригинальные идеи.
В прошлую пятницу, например… кажется, это было в пятницу… я стал немного путать дни, ну да все равно… я попросил дать мне опиум. Это я помню очень хорошо. А он пришел сюда и заявил: опиум мне д-дадут, когда я скажу, кто отпер дверь камеры перед моим побегом.
«Если вы действительно больны, то согласитесь; если же откажетесь, я сочту это д-доказательством того, что вы притворяетесь».
Я и не предполагал, что это будет так смешно. 3-забавнейший случай…
Он разразился громким, режущим ухо смехом. Потом вдруг повернулся к кардиналу и заговорил с лихорадочной быстротой, заикаясь так сильно, что с трудом можно было разобрать слова.
– Разве вы не находите, что это забавно?
Ну, к-конечно, нет. Лица д-духовного звания лишены чувства юмора. Вы все принимаете т-трагически.
Н-например, в ту ночь, в соборе, какой у вас был торжественный вид!
А я-то в костюме паломника! Как трогательно!
Да вы и сейчас не видите н-ничего смешного в своем визите ко мне.
Монтанелли поднялся:
– Я пришел выслушать вас, но вы, очевидно, слишком взволнованы.
Пусть врач даст вам что-нибудь успокоительное, а завтра утром, когда вы выспитесь, мы поговорим.
– В-высплюсь?
О, я успею в-выспаться, ваше преосвященство, когда вы д-дадите свое с-согласие полковнику! Унция свинца – п-превосходное средство от бессонницы.
– Я вас не понимаю, – сказал Монтанелли, удивленно глядя на него.
Овод снова разразился хохотом.
– Ваше преосвященство, ваше преосвященство, п-правдивость – г-главнейшая из христианских добродетелей!
Н-неужели вы д-думаете, что я н-не знаю, как настойчиво добивается полковник вашего с-согласия на военный суд?
Не противьтесь, ваше преосвященство, все ваши братья-прелаты поступили бы точно так же.
Cosi fan tutti[92]. Ваше согласие не п-принесет ни малейшего вреда, а только пользу.
Этот пустяк не стоит тех бессонных ночей, которые вы из-за него провели…
– Прошу вас, перестаньте смеяться, – прервал его Монтанелли, – и скажите: откуда вы все это знаете?
Кто вам говорил об этом?
– Р-разве полковник не жаловался, что я д-дьявол, а не человек?..
Нет?
А мне он повторял это не раз.
Я умею проникать в чужие мысли.
Вы, ваше преосвященство, считаете меня крайне н-неприятным человеком и очень хотели бы, чтобы кто-нибудь другой решил, как со мной поступить, и чтобы ваша чуткая совесть не была т-таким образом п-потревожена.
П-правильно я угадал?
– Выслушайте меня, – сказал Монтанелли, снова садясь рядом с ним. – Это правда – каким бы путем вы ее ни узнали.
Полковник Феррари опасается, что ваши друзья предпримут новую попытку освободить вас, и хочет предупредить ее… способом, о котором вы говорили.
Как видите, я с вами вполне откровенен.
– Ваше п-преосвященство в-всегда славились своей п-правдивостью, – язвительно вставил Овод.
– Вы, конечно, знаете, – продолжал Монтанелли, – что светские дела мне не подведомственны. Я епископ, а не легат.