– Воскрес из мертвых, – повторил Овод и вздрогнул.
Овод положил голову ему на плечо, как больное дитя в объятиях матери.
– Ты вернулся… вернулся наконец?
Овод тяжело вздохнул.
– Да, – сказал он, – и вам нужно бороться за меня или убить меня.
– Замолчи, carino!
К чему все это теперь!
Мы с тобой, словно дети, заблудились в потемках и приняли друг друга за привидения.
А теперь мы рука об руку вышли на свет.
Бедный мой мальчик, как ты изменился!
Волны горя залили тебя с головой – тебя, в ком было раньше столько радости, столько жизни!
Артур, неужели это действительно ты?
Я так часто видел во сне, что ты со мной, ты рядом, а потом проснусь – вокруг темно и пусто. Неужели меня мучает все тот же сон?
Дай мне убедиться, что это правда, расскажи о себе!
– Все было очень просто.
Я спрятался на торговом судне и уехал в Южную Америку.
– А там?
– Там я жил, если только это можно назвать жизнью… О, с тех пор как вы обучали меня философии, я постиг многое!
Вы говорите, что видели меня во сне… Я вас тоже…
Он вздрогнул и надолго замолчал.
– Это было, когда я работал на рудниках в Эквадоре…
– Неужели рудокопом?
– Нет, подручным рудокопа, наравне с китайскими кули.
Мы спали в бараке у самого входа в шахту. Я страдал тогда той же болезнью, что и теперь, а приходилось таскать целые дни камни под раскаленным солнцем. Однажды ночью у меня, должно быть, начался бред, потому что я увидел, как вы отворили дверь.
В руках у вас было распятие, вот такое же, как здесь на стене.
Вы читали молитву и прошли совсем близко, не заметив меня.
Я закричал, прося вас помочь мне, дать мне яду или нож – любое, что положило бы конец моим страданиям, прежде чем я лишусь рассудка.
А вы…
Он закрыл глаза одной рукой; другую все еще сжимал Монтанелли.
– Я видел по вашему лицу, что вы слышите меня, но вы даже не взглянули в мою сторону и продолжали молиться.
Потом поцеловали распятие, оглянулись и прошептали:
«Мне очень жаль тебя, Артур, но я не смею выдавать свои чувства… он разгневается…» И я посмотрел на Христа и увидел, что Христос смеется… Потом пришел в себя, снова увидел барак и кули, больных проказой, и понял все.
Мне стало ясно, что вам гораздо важнее снискать расположение этого вашего божка, тем вырвать меня из ада.
И я запомнил это.
А сейчас, когда вы дотронулись до меня, вдруг все забыл… но ведь я болен.
Я любил вас когда-то… Но теперь между нами не может быть ничего, кроме вражды.
Зачем вы держите мою руку?
Разве вы не понимаете, что, пока вы веруете в вашего Иисуса, мы можем быть только врагами?
Монтанелли склонил голову и поцеловал изуродованную руку Овода:
– Артур, как же мне не веровать?
Если я сохранил веру все эти страшные годы, то как отказаться от нее теперь, когда ты возвращен мне богом?
Вспомни: ведь я был уверен, что убил тебя.
– Это вам еще предстоит сделать.
– Артур!
В этом возгласе звучал ужас, но Овод продолжал, словно ничего не слыша:
– Будем честными до конца.
Мы не сможем протянуть друг другу руки над той глубокой пропастью, которая разделяет нас.
Если вы не смеете или не хотите отречься от всего этого, – он бросил взгляд на распятие, висевшее на стене, – то вам придется дать свое согласие полковнику.
– Согласие!
Боже мой… Согласие! Артур, но ведь я люблю тебя!