Страдальческая гримаса исказила лицо Овода.
– Кого вы любите больше? Меня или вот это?
Монтанелли медленно встал.
Ужас объял его душу и страшной тяжестью лег на плечи. Он почувствовал себя слабым, старым и жалким, как лист, тронутый первым морозом.
Сон кончился, и перед ним снова пустота и тьма.
– Артур, сжалься надо мной хоть немного!
– А много ли у вас было жалости ко мне, когда из-за вашей лжи я стал рабом на сахарных плантациях?
Вы вздрогнули… Вот они, мягкосердечные святоши!
Вот что по душе господу богу – покаяться в грехах и сохранить себе жизнь, а сын пусть умирает!
Вы говорите, что любите меня… Дорого обошлась мне ваша любовь!
Неужели вы думаете, что можете загладить все и, обласкав, превратить меня в прежнего Артура? Меня, который мыл посуду в грязных притонах и чистил конюшни у креольских фермеров – у тех, кто сами были ничуть не лучше скотины?
Меня, который был клоуном в бродячем цирке, слугой матадоров[94]? Меня, который угождал каждому негодяю, не ленившемуся распоряжаться мной, как ему вздумается? Меня, которого морили голодом, топтали ногами, оплевывали? Меня, который протягивал руку, прося дать ему покрытые плесенью объедки, и получал отказ, потому что они шли в первую очередь собакам?
Зачем я говорю вам обо всем этом?
Разве расскажешь о тех бедах, которые вы навлекли на меня!
А теперь вы твердите о своей любви!
Велика ли она, эта любовь?
Откажетесь ли вы ради нее от своего бога?
Что сделал для вас Иисус? Что он выстрадал ради вас? За что вы любите его больше меня?
За пробитые гвоздями руки?
Так посмотрите же на мои!
И на это поглядите, и на это, и на это…
Он разорвал рубашку, показывая страшные рубцы на теле.
– Padre, ваш бог – обманщик! Не верьте его ранам, не верьте, что он страдал, это все ложь.
Ваше сердце должно по праву принадлежать мне!
Padre, нет таких мук, каких я не испытал из-за вас. Если бы вы только знали, что я пережил!
И все-таки мне не хотелось умирать.
Я перенес все и закалил свою душу терпением, потому что стремился вернуться к жизни и вступить в борьбу с вашим богом.
Эта цель была моим щитом, им я защищал свое сердце, когда мне грозили безумие и смерть.
И вот теперь, вернувшись, я снова вижу на моем месте лжемученика, того, кто был пригвожден к кресту всего-навсего на шесть часов, а потом воскрес из мертвых.
Padre, меня распинали год за годом пять лет, и я тоже воскрес!
Что же вы теперь со мной сделаете?
Что вы со мной сделаете?..
Голос у него оборвался.
Монтанелли сидел не двигаясь, словно каменное изваяние, словно мертвец, поднятый из гроба.
Лишь только Овод обрушил на него свое отчаяние, он задрожал, как от удара бичом, но теперь дрожь прошла, от нее не осталось и следа.
Они долго молчали. Наконец Монтанелли заговорил безжизненно ровным голосом:
– Артур, объясни мне, чего ты хочешь.
Ты пугаешь меня, мысли мои путаются.
Чего ты от меня требуешь?
Овод повернул к нему мертвенно-бледное лицо:
– Я ничего не требую.
Кто же станет насильно требовать любви?
Вы свободны выбрать из нас двоих того, кто вам дороже.
Если вы любите его больше, оставайтесь с ним.
– Я не понимаю тебя, – устало сказал Монтанелли. – О каком выборе ты говоришь?
Ведь прошлого изменить нельзя.
– Вам нужно выбрать одного из нас.
Если вы любите меня, снимите с шеи этот крест и пойдемте со мной.
Мои друзья готовят новый побег, и в ваших силах помочь им.
Когда же мы будем по ту сторону границы, признайте меня публично своим сыном.