Заря близко, padre, – неужели вы не хотите, чтобы солнце воссияло и над вами?
Проснитесь, и забудем страшные сны! Проснитесь, и начнем нашу жизнь заново!
Padre, я всегда любил вас, всегда! Даже в ту минуту, когда вы нанесли мне смертельный удар! Неужели вы убьете меня еще раз?
Монтанелли вырвал свои руки из рук Овода.
– Господи, смилуйся надо мной! – воскликнул он. – Артур, как ты похож на мать! /Те же глаза/!
Наступило глубокое, долгое молчание.
Они глядели друг на друга в сером полумраке, и сердца их стыли от ужаса.
– Скажи мне что-нибудь, – прошептал Монтанелли. – Подай хоть какую-нибудь надежду!
– Нет.
Жизнь нужна мне только для того, чтобы бороться с церковью.
Я не человек, а нож!
Давая мне жизнь, вы освящаете нож.
Монтанелли повернулся к распятию:
– Господи!
Ты слышишь?..
Голос его замер в глубокой тишине. Ответа не было.
Злой демон снова проснулся в Оводе:
– Г-громче зовите! Может быть, он спит.
Монтанелли выпрямился, будто его ударили.
Минуту он глядел прямо перед собой. Потом опустился на край койки, закрыл лицо руками и зарыдал.
Овод вздрогнул всем телом, поняв, что значат эти слезы.
Холодный пот выступил у него на лбу.
Он натянул на голову одеяло, чтобы не слышать этих рыданий.
Разве не довольно того, что ему придется умереть – ему, полному сил и жизни!
Но рыданий нельзя было заглушить. Они раздавались у него в ушах, проникали в мозг, в кровь.
Монтанелли плакал, и слезы струились у него сквозь пальцы.
Наконец он умолк и, словно ребенок, вытер глаза платком.
Платок упал на пол.
– Слова излишни, – сказал он. – Ты понял меня?
– Да, понял, – бесстрастно проговорил Овод. – Это не ваша вина.
Ваш бог голоден, и его надо накормить.
Монтанелли повернулся к нему.
И наступившее молчание было страшнее молчания могилы, которую должны были вскоре выкопать для одного из них.
Молча глядели они друг на друга, словно влюбленные, которых разлучили насильно и которым не переступить поставленной между ними преграды.
Овод первый опустил глаза.
Он поник всем телом, пряча лицо, и Монтанелли понял, что это значит:
«Уходи».
Он повернулся и вышел из камеры.
Минута, и Овод вскочил с койки:
– Я не вынесу этого!
Padre, вернитесь!
Вернитесь!
Дверь захлопнулась.
Долгим взглядом обвел он стены камеры, зная, что все кончено.
Галилеянин победил[95].
Во дворе тюрьмы всю ночь шелестела трава – трава, которой вскоре суждено было увянуть под ударами заступа. И всю ночь напролет рыдал Овод, лежа один, в темноте…
Глава VII
Во вторник утром происходил военный суд.
Он продолжался недолго. Это была лишь пустая формальность, занявшая не больше двадцати минут.
Да много времени и не требовалось. Защита не была допущена. В качестве свидетелей выступали только раненый сыщик, офицер да несколько солдат.