– Чем сложнее задача, тем больше оснований сейчас же приступить к ней.
Вы говорите, что нужно подготовить себя к свободе. Но кто был лучше подготовлен к ней, как не ваша мать?
Разве не ангельская была у нее душа?
А к чему привела вся доброта?
Она была рабой до последнего дня своей жизни. Сколько придирок, сколько оскорблений она вынесла от вашего брата Джеймса и его жены!
Не будь у нее такого мягкого сердца и такого терпения, ей бы легче жилось, с ней не посмели бы плохо обращаться.
Так и с Италией: тем, кто поднимается на защиту своих интересов, вовсе не нужно терпение.
– Джим, дорогая, Италия была бы уже свободна, если бы гнев и страсть могли ее спасти. Не ненависть нужна ей, а любовь.
Кровь прилила к его лицу и вновь отхлынула, когда он произнес последнее слово.
Джемма не заметила этого – она смотрела прямо перед собой. Ее брови были сдвинуты, губы крепко сжаты.
– Вам кажется, что я неправа, Артур, – сказала она после небольшой паузы. – Нет, правда на моей стороне.
И когда-нибудь вы поймете это… Вот и дом Марьетты.
Зайдете, может быть?
– Нет, уже поздно.
Покойной ночи, дорогая!
Он стоял возле двери, крепко сжимая ее руку в своих.
– «Во имя бога и народа…»
И Джемма медленно, торжественно досказала девиз:
– «…ныне и во веки веков».
Потом отняла свою руку и вбежала в дом.
Когда дверь за ней захлопнулась, он нагнулся и поднял кипарисовую веточку, упавшую с ее груди.
Глава IV
Артур вернулся домой словно на крыльях.
Он был счастлив, безоблачно счастлив.
На собрании намекали на подготовку к вооруженному восстанию. Джемма была теперь его товарищем, и он любил ее.
Они вместе будут работать, а может быть, даже вместе умрут в борьбе за грядущую республику.
Вот она, весенняя пора их надежд! Padre увидит это и поверит в их дело.
Впрочем, на другой день Артур проснулся в более спокойном настроении. Он вспомнил, что Джемма собирается ехать в Ливорно, a padre – в Рим.
Январь, февраль, март – три долгих месяца до пасхи!
Чего доброго, Джемма, вернувшись к своим, подпадет под протестантское влияние (на языке Артура слово «протестант» и «филистер»[22] были тождественны по смыслу).
Нет, Джемма никогда не будет флиртовать, кокетничать и охотиться за туристами и лысыми судовладельцами, как другие английские девушки в Ливорно: Джемма совсем другая.
Но она, вероятно, очень несчастна. Такая молодая, без друзей, и как ей, должно быть, одиноко среди всей этой чопорной публики… О, если бы его мать была жива!
Вечером он зашел в семинарию и застал Монтанелли за беседой с новым ректором. Вид у него был усталый, недовольный.
Увидев Артура, padre не только не обрадовался, как обычно, но еще более помрачнел.
– Вот тот студент, о котором я вам говорил, – сухо сказал Монтанелли, представляя Артура новому ректору. – Буду вам очень обязан, если вы разрешите ему пользоваться библиотекой и впредь.
Отец Карди – пожилой, благодушного вида священник – сразу же заговорил с Артуром об университете. Свободный, непринужденный тон его показывал, что он хорошо знаком с жизнью студенчества.
Разговор быстро перешел на слишком строгие порядки в университете – весьма злободневный вопрос.
К великой радости Артура, новый ректор резко критиковал университетское начальство за те бессмысленные ограничения, которыми оно раздражало студентов.
– У меня большой опыт по воспитанию юношества, – сказал он. – Ни в чем не мешать молодежи без достаточных к тому основании – вот мое правило.
Если с молодежью хорошо обращаться, уважать ее, то редкий юноша доставит старшим большие огорчения.
Но ведь и смирная лошадь станет брыкаться, если постоянно дергать поводья.
Артур широко открыл глаза. Он не ожидал найти в новом ректоре защитника студенческих интересов.
Монтанелли не принимал участия в разговоре, видимо, не интересуясь этим вопросом.
Вид у него был такой усталый, такой подавленный, что отец Карди вдруг сказал:
– Боюсь, я вас утомил, отец каноник.
Простите меня за болтливость. Я слишком горячо принимаю к сердцу этот вопрос и забываю, что другим он, может быть, надоел.
– Напротив, меня это очень интересует.
Монтанелли никогда не удавалась показная вежливость, и Артура покоробил его тон.
Когда отец Карди ушел, Монтанелли повернулся к Артуру и посмотрел на него с тем задумчивым, озабоченным выражением, которое весь вечер не сходило с его лица.
– Артур, дорогой мой, – начал он тихо, – мне надо поговорить с тобой.