Но ты мог принять приглашение своего друга, английского врача. Провел бы у него месяц, а потом снова вернулся к занятиям.
– Нет, padre!
Уоррены – хорошие, сердечные люди, но они многого не понимают и жалеют меня – я вижу это по их лицам. Стали бы утешать, говорить о матери… Джемма, конечно, не такая.
Она всегда чувствовала, чего не следует касаться, – даже когда мы были еще детьми. Другие не так чутки.
Да и не только это…
– Что же еще, сын мой?
Артур сорвал цветок с поникшего стебля наперстянки и нервно сжал его в руке.
– Я не могу жить в этом городе, – начал он после минутной паузы. – Не могу видеть магазины, где она когда-то покупала мне игрушки; набережную, где я гулял с нею, пока она не слегла в постель.
Куда бы я ни пошел – все то же. Каждая цветочница на рынке по-прежнему подходит ко мне и предлагает цветы. Как будто они нужны мне теперь!
И потом… кладбище… Нет, я не мог не уехать! Мне тяжело видеть все это.
Артур замолчал, разрывая колокольчики наперстянки.
Молчание было таким долгим и глубоким, что он взглянул на padre, недоумевая, почему тот не отвечает ему.
Под ветвями магнолии уже сгущались сумерки. Все расплывалось в них, принимая неясные очертания, однако света было достаточно, чтобы разглядеть мертвенную бледность, разлившуюся по лицу Монтанелли.
Он сидел, низко опустив голову и ухватившись правой рукой за край скамьи.
Артур отвернулся с чувством благоговейного изумления, словно нечаянно коснувшись святыни.
«О боже, – подумал он, – как я мелок и себялюбив по сравнению с ним!
Будь мое горе его горем, он не мог бы почувствовать его глубже».
Монтанелли поднял голову и огляделся по сторонам.
– Хорошо, я не буду настаивать, чтобы ты вернулся туда, во всяком случае теперь, – ласково проговорил он. – Но обещай мне, что ты отдохнешь по-настоящему за летние каникулы.
Пожалуй, тебе лучше провести их где-нибудь подальше от Ливорно.
Я не могу допустить, чтобы ты совсем расхворался.
– Padre, а куда поедете вы, когда семинария закроется?
– Как всегда, повезу воспитанников в горы, устрою их там.
В середине августа из отпуска вернется помощник ректора.
Тогда отправлюсь бродить в Альпах.
Может быть, ты поедешь со мной?
Будем совершать в горах длинные прогулки, и ты ознакомишься на месте с альпийскими мхами и лишайниками.
Только боюсь, тебе будет скучно со мной.
– Padre! – Артур сжал руки.
Этот привычный ему жест Джули приписывала «манерности! свойственной только иностранцам». – Я готов отдать все на свете, чтобы поехать с вами!
Только… я не уверен… Он запнулся.
– Ты думаешь, мистер Бертон не разрешит тебе?
– Он, конечно, будет недоволен, но помешать нам не сможет.
Мне уже восемнадцать лет, и я могу поступать как хочу.
К тому же Джеймс ведь мне только сводный брат, и я вовсе не обязан подчиняться ему.
Он всегда недолюбливал мою мать.
– Все же, если мистер Бертон будет против, я думаю, тебе лучше уступить. Твое положение в доме может ухудшиться, если…
– Ухудшиться?
Вряд ли! – горячо прервал его Артур. – Они всегда меня ненавидели и будут ненавидеть, что бы я ни делал.
Да и как Джеймс может противиться, если я еду с вами, моим духовником?
– Помни – он протестант[9]!
Во всяком случае, лучше написать ему. Посмотрим, что он ответит.
Побольше терпения, сын мой. В наших поступках мы не должны руководствоваться тем, любят нас или ненавидят.
Это внушение было сделано так мягко, что Артур только чуть покраснел, выслушав его.
– Да, я знаю, – ответил он со вздохом. – Но ведь это так трудно!
– Я очень жалел, что ты не мог зайти ко мне во вторник, – сказал Монтанелли, резко меняя тему разговора. – Был епископ из Ареццо, и мне хотелось, чтобы ты его повидал.
– В тот день я обещал быть у одного студента. У него на квартире было собрание, и меня ждали.
– Какое собрание?
Артур несколько смутился.
– Вернее… вернее, не собрание… – сказал он, запинаясь. – Из Генуи приехал один студент и произнес речь. Скорее это была лекция…