– О чем?
Артур замялся.
– Padre, вы не будете спрашивать его фамилию?
Я обещал…
– Я ни о чем не буду спрашивать. Если ты обещал хранить тайну, говорить об этом не следует. Но я думаю, ты мог бы довериться мне.
– Конечно, padre.
Он говорил… о нас и о нашем долге перед народом, о нашем… долге перед самими собой. И о том, чем мы можем помочь…
– Помочь? Кому?
– Cantadini[10] и…
– Кому еще?
– Италии.
Наступило долгое молчание.
– Скажи мне, Артур, – серьезным тоном спросил Монтанелли, повернувшись к нему, – давно ты стал думать об этом?
– С прошлой зимы.
– Еще до смерти матери?
И она ничего не знала?
– Нет.
Тогда это еще не захватило меня.
– А теперь?
Артур сорвал еще несколько колокольчиков наперстянки.
– Вот как это случилось, padre, – начал он, опустив глаза. – Прошлой осенью я готовился к вступительным экзаменам и, помните, познакомился со многими студентами.
Так вот, кое-кто из них стал говорить со мной обо всем этом… Давали читать книги.
Но тогда мне было не до того. Меня тянуло домой, к матери.
Она была так одинока, там, в Ливорно! Ведь это не дом, а тюрьма. Чего стоит язычок Джули! Он один был способен убить ее.
Потом зимой, когда мать тяжело заболела, я забыл и студентов, и книги и, как вы знаете, совсем перестал бывать в Пизе.
Если б меня волновали эти вопросы, я бы все рассказал матери. Но они как-то вылетели у меня из головы.
Потом я понял, что она доживает последние дни… Вы знаете, я был безотлучно при ней до самой ее смерти. Часто просиживал у ее постели целые ночи.
Днем приходила Джемма Уоррен, и я шел спать… Вот в эти-то длинные ночи я и стал задумываться над прочитанным и над тем, что говорили мне студенты. Пытался уяснить, правы ли они… Думал: а что сказал бы обо всем этом Христос?
– Ты обращался к нему? – Голос Монтанелли прозвучал не совсем твердо.
– Да, padre, часто.
Я молил его наставить меня или дать мне умереть вместе с матерью… Но ответа не получил.
– И ты не поговорил об этом со мной Артур!
А я-то думал, что ты доверяешь мне!
– Padre, вы ведь знаете, что доверяю!
Но есть вещи о которых никому не следует говорить.
Мне казалось что тут никто не может помочь – ни вы, ни мать. Я хотел получить ответ от самого бога.
Ведь решался вопрос о моей жизни, о моей душе.
Монтанелли отвернулся и стал пристально всматриваться в сумерки, окутавшие магнолию.
Они были так густы, что его фигура казалась темным призраком среди еще более темных ветвей.
– Ну а потом? – медленно проговорил он.
– Потом… она умерла.
Последние три ночи я не отходил от нее…
Артур замолчал, но Монтанелли сидел не двигаясь.
– Два дня перед погребением я только о ней и думал, – продолжал Артур совсем тихо. – Потом, после похорон, я заболел и не мог прийти на исповедь. Помните?
– Помню.
– В ту ночь я поднялся с постели и пошел в комнату матери.
Там было пусто. Только в алькове стояло большое распятие.
Мне казалось, что господь поможет мне.
Я упал на колени и ждал – всю ночь.
А утром, когда я пришел в себя… Нет, padre!