– Это легче сказать, чем сделать. С чего вы начнете?
– Смешно задавать Галли такие вопросы.
Конечно, он начнет с того, что хватит цензора по голове.
– Вовсе нет, – спокойно сказал Галли. – Вы думаете, если уж перед вами южанин, значит, у него те найдется других аргументов, кроме ножа?
– Что же вы предлагаете?..
Тише, господа, тише!
Галли хочет внести предложение.
Все те, кто до сих пор спорил в разных углах группами по два, по три человека, собрались вокруг стола послушать Галли.
Но он протестующе поднял руки:
– Нет, господа, это не предложение, а просто мне пришла в голову одна мысль.
Я считаю, что во всех этих ликованиях по поводу нового папы кроется опасность.
Он взял новый политический курс, даровал амнистию[34], и многие выводят отсюда, что нам всем – всем без исключения, всей Италии – следует броситься в объятия святого отца и предоставить ему вести нас в землю обетованную.
Лично я восхищаюсь папой не меньше других. Амнистия – блестящий ход!
– Его святейшество, конечно, сочтет себя польщенным… – презрительно начал Грассини.
– Перестаньте, Грассини!
Дайте ему высказаться! – прервал его, в свою очередь, Риккардо. – Удивительная вещь!
Вы с Галли никак не можете удержаться от пререканий.
Как кошка с собакой… Продолжайте, Галли!
– Я вот что хотел сказать, – снова начал неаполитанец. – Святой отец действует, несомненно, с наилучшими намерениями.
Другой вопрос – насколько широко удастся ему провести реформы.
Теперь все идет гладко. Реакционеры по всей Италии месяц-другой будут сидеть спокойно, пока не спадет волна ликования, поднятая амнистией. Но маловероятно, чтобы они без борьбы выпустили власть из своих рук. Мое личное мнение таково, что в середине зимы иезуиты, грегорианцы[35], санфедисты[36] и вся остальная клика начнут строить новые козни и интриги и отправят на тот свет всех, кого нельзя подкупить.
– Это очень похоже на правду.
– Так вот, будем ли мы смиренно посылать одну петицию за другой и дожидаться, пока Ламбручини[37] и его свора не убедят великого герцога отдать нас во власть иезуитов да еще призвать австрийских гусар наблюдать за порядком на улицах, или мы предупредим их и воспользуемся временным замешательством, чтобы первыми нанести удар?
– Скажите нам прежде всего, о каком ударе вы говорите.
– Я предложил бы начать организованную пропаганду и агитацию против иезуитов[38].
– Но ведь фактически это будет объявлением войны.
– Да. Мы будем разоблачать их интриги, раскрывать их тайны и обратимся к народу с призывом объединиться на борьбу с иезуитами.
– Но ведь здесь некого изобличать!
– Некого?
Подождите месяца три, и вы увидите, сколько здесь будет этих иезуитов.
Тогда от них не отделаешься.
– Да. Но ведь вы знаете, для того чтобы восстановить городское население против иезуитов, придется говорить открыто. А если так, каким образом вы избежите цензуры?
– Я не буду ее избегать. Я просто перестану с ней считаться.
– Значит, вы будете выпускать памфлеты анонимно?
Все это очень хорошо, но мы уже имели дело с подпольными типографиями и знаем, как…
– Нет!
Я предлагаю печатать памфлеты открыто, за нашей подписью и с указанием наших адресов. Пусть преследуют, если у них хватит смелости.
– Совершенно безумный проект! – воскликнул Грассини. – Это значит – из молодечества класть голову в львиную пасть.
– Ну, вам бояться нечего! – отрезал Галли. – Мы не просим вас сидеть в тюрьме за наши грехи.
– Воздержитесь от резкостей, Галли! – сказал Риккардо. – Тут речь идет не о боязни.
Мы так же, как я вы, готовы сесть в тюрьму, если только это поможет нашему делу. Но подвергать себя опасности по пустякам – чистое ребячество.
Я лично хотел бы внести поправку к высказанному предложению.
– Какую?
– Мне кажется, можно выработать такой способ борьбы с иезуитами, который избавит нас от столкновений с цензурой.
– Не понимаю, как вы это устроите.
– Надо облечь наши высказывания в такую форму, так их завуалировать, чтобы…
– …Не понял цензор?
Но неужели вы рассчитываете, что какой-нибудь невежественный ремесленник или рабочий докопается до истинного смысла ваших писаний?
Это ни с чем не сообразно.
– Мартини, что вы скажете? – спросил профессор, обращаясь к сидевшему возле него широкоплечему человеку с большой темной бородой.