Ну, а чай сию минуту будет готов.
Кэтти испекла специально для вас девонширский кекс.
– Кэтти – добрая душа, не правда ли, Пашт?
Кстати, то же можно сказать и о вас – я боялся, что вы забудете мою просьбу и наденете другое платье.
– Я ведь вам обещала, хотя в такой теплый вечер в нем, пожалуй, будет жарко.
– Нет, в Фьезоле[49] много прохладнее. А вам белый кашемир очень идет.
Я принес цветы специально к этому вашему наряду.
– Какие чудесные розы! Просто прелесть!
Но лучше поставить их в воду, я не люблю прикалывать цветы к платью.
– Ну вот, что за предрассудок!
– Право же, нет. Просто, я думаю, им будет грустно провести вечер с такой скучной особой, как я.
– Увы! Нам всем придется поскучать на этом вечере.
Воображаю, какие там будут невыносимо нудные разговоры!
– Почему?
– Отчасти потому, что все, к чему ни прикоснется Грассини, становится таким же нудным, как и он сам.
– Стыдно злословить о человеке, в гости к которому идешь.
– Вы правы, как всегда, мадонна[50].
Тогда скажем так: будет скучно, потому что большинство интересных людей не придет.
– Почему?
– Не знаю.
Уехали из города, больны или еще что-нибудь.
Будут, конечно, два-три посланника, несколько ученых немцев и русских князей, обычная разношерстная толпа туристов, кое-кто из литературного мира и несколько французских офицеров. И больше никого, насколько мне известно, за исключением, впрочем, нового сатирика. Он выступает в качестве главной приманки.
– Новый сатирик?
Как! Риварес?
Но мне казалось, что Грассини относится к нему весьма неодобрительно.
– Да, это так. Но если о человеке много говорят, Грассини, конечно, пожелает, чтобы новый лев был выставлен напоказ прежде всего в его доме.
Да, будьте уверены, Риварес не подозревает, как к нему относится Грассини.
А мог бы догадаться – он человек сообразительный.
– Я и не знала, что он уже здесь!
– Только вчера приехал… А вот и чай.
Не вставайте, я подам чайник.
Нигде Мартини не чувствовал себя так хорошо, как в этой маленькой гостиной.
Дружеское обращение Джеммы, то, что она совершенно не подозревала своей власти над ним, ее простота и сердечность – все это озаряло светом его далеко не радостную жизнь. И всякий раз, когда Мартини становилось особенно грустно, он приходил сюда по окончании работы, сидел, большей частью молча, и смотрел, как она склоняется над шитьем или разливает чай.
Джемма ни о чем его не расспрашивала, не выражала ему своего сочувствия. И все-таки он уходил от нее ободренный и успокоенный, чувствуя, что «теперь можно протянуть еще недельку-другую».
Она, сама того не зная, обладала редким даром приносить утешение, и, когда два года назад лучшие друзья Мартини были изменнически преданы в Калабрии[51] и перестреляны, – быть может, только непоколебимая твердость ее духа и спасла его от полного отчаяния.
В воскресные дни он иногда приходил по утрам «поговорить о делах», то есть о работе партии Мадзини, деятельными и преданными членами которой были они оба.
Тогда Джемма преображалась: она была проницательна, хладнокровна, логична, неизменно пунктуальна и беспристрастна.
Те, кто знал Джемму только по партийной работе, считали ее опытным и дисциплинированным товарищем, вполне достойным доверия, смелым и во всех отношениях ценным членом партии, но не признавали за ней яркой индивидуальности.
«Она прирожденный конспиратор, стоящий десятка таких, как мы, но больше о ней ничего не скажешь», – говорил Галли.
«Мадонна Джемма», которую так хорошо знал Мартини, открывала себя далеко не всем.
– Ну, так что же представляет собой ваш новый сатирик? – спросила она, открывая буфет и глядя через плечо на Мартини. – Вот вам, Чезаре, ячменный сахар и глазированные фрукты.
И почему это, кстати сказать, революционеры так любят сладкое?
– Другие тоже любят, только считают ниже своего достоинства сознаваться в этом… Новый сатирик – типичный дамский кумир, но вам он, конечно, не понравится.
Своего рода профессиональный остряк, который с томным видом бродит по свету в сопровождении хорошенькой танцовщицы.
– Танцовщица существует на самом деле или вы просто не в духе и тоже решили стать профессиональным остряком?
– Боже сохрани!
Танцовщица – существо вполне реальное и должна нравиться любителям жгучих брюнеток.
У меня лично вкусы другие.
Риккардо говорит, что она венгерская цыганка. Риварес вывез ее из какого-то провинциального театрика в Галиции.
И, по-видимому, наш Овод порядочный наглец – он как ни в чем не бывало вводит ее в общество, точно это его престарелая тетушка.