– Он сам мне сказал.
– Он?
Монтанелли?
Джемма, когда это было?
Она откинула волосы со лба и повернулась к нему.
Они снова остановились. Мартини облокотился о парапет, а Джемма медленно чертила зонтиком по камням.
– Чезаре, мы с вами старые друзья, но я никогда не рассказывала вам, что в действительности произошло с Артуром.
– И не надо рассказывать, дорогая, – поспешно остановил ее Мартини. – Я все знаю.
– От Джиованни?
– Да.
Он рассказал мне об Артуре незадолго до своей смерти, как-то ночью, когда я сидел у его постели… Джемма, дорогая, раз мы начали этот разговор, то лучше уж сказать вам всю правду… Он говорил, что вас постоянно мучит воспоминание об этой трагедии, и просил меня быть вам другом и стараться отвлекать вас от тяжелых мыслей.
И я делал, что мог, хотя, кажется, безуспешно.
– Я знаю, – ответила она тихо, подняв на него глаза. – Плохо бы мне пришлось без вашей дружбы… А о монсеньере Монтанелли Джиованни вам тогда ничего не говорил?
– Нет. Я и не знала, что Монтанелли имеет какое-то отношение к этой истории.
Он рассказал мне только о доносе и…
– И о том, что я ударила Артура и он утопился?
Хорошо, так теперь я расскажу вам о Монтанелли.
Они повернули назад к мосту, через который должна была проехать коляска кардинала.
Джемма начала рассказывать, не отводя глаз от воды:
– Монтанелли был тогда каноником и ректором духовной семинарии в Пизе. Он давал Артуру уроки философии и, когда Артур поступил в университет, продолжал заниматься с ним.
Они очень любили друг друга и были похожи скорее на влюбленных, чем на учителя и ученика.
Артур боготворил землю, по которой ступал Монтанелли, и я помню, как он сказал мне однажды, что утопится, если лишится своего padre.
Так он всегда называл Монтанелли, Ну, про донос вы знаете… На следующий день мой отец и Бертоны – сводные братья Артура, отвратительнейшие люди – целый день пробыли на реке, отыскивая труп, а я сидела у себя в комнате и думала о том, что я сделала…
Несколько секунд Джемма молчала.
– Поздно вечером ко мне зашел отец и сказал:
«Джемма, дитя мое, сойди вниз; там пришел какой-то человек: ему нужно видеть тебя».
Мы спустились в приемную. Там сидел студент, один из членов нашей группы. Бледный, весь дрожа, он рассказал мне о втором письме Джиованни, в котором было написано все, что заключенные узнали от одного надзирателя о Карди, который выманил у Артура признание на исповеди.
Помню, студент мне сказал:
«Одно только утешение: теперь мы верим, что Артур не был виновен». Отец держал меня за руки, старался успокоить. Тогда он еще не знал о пощечине.
Я вернулась к себе в комнату и провела всю ночь без сна.
Утром отец и Бертоны снова отправились в гавань.
У них еще оставалась надежда найти тело.
– Но ведь его не нашли.
– Не нашли. Должно быть, унесло в море, но они не оставляли поисков.
Я была у себя в комнате, и вдруг приходит служанка и говорит: «Сейчас заходил какой-то священник и, узнав, что ваш отец в гавани, ушел».
Я догадалась, что это Монтанелли, выбежала черным ходом и догнала его у садовой калитки.
Когда я сказала ему:
«Отец Монтанелли, мне нужно с вами поговорить», он остановился и молча посмотрел на меня.
Ах, Чезаре, если бы вы видели тогда его лицо! Оно стояло у меня перед глазами долгие месяцы!
Я сказала ему:
«Я дочь доктора Уоррена.
Это я убила Артура».
И призналась ему во всем, а он стоял неподвижно, словно окаменев, и слушал меня. Когда я кончила, он сказал:
«Успокойтесь, дитя мое: не вы убили Артура, а я.
Я обманывал его и он узнал об этом».
Сказал – и быстро вышел из сада, не прибавив больше ни слова.
– А потом?
– Я не знаю, что было с ним потом. Слышала только в тот же вечер, что он упал на улице в припадке, – это было недалеко от гавани, и его внесли в один из ближайших домов. Больше я ничего не знаю.
Мой отец сделал для меня все, что мог. Когда я рассказала ему обо всем, он сейчас же бросил практику и увез меня в Англию, где ничто не могло напоминать мне о прошлом… Он боялся, как бы я тоже не бросилась в воду, и, кажется, я действительно была близка к этому.
А потом, когда обнаружилось, что отец болен раком, мне пришлось взять себя в руки – ведь, кроме меня, ухаживать за ним было некому.