Мне пришлось дать ему ночью опиум. Вообще я не люблю давать опиум нервнобольным, но как-нибудь надо было облегчить боль.
– Значит, у него и нервы не в порядке?
– Да, конечно. Но сила воли у этого человека просто небывалая.
Пока он не потерял сознания, его выдержка была поразительна.
Но зато и задал же он мне работу к концу ночи!
И как вы думаете, когда он заболел?
Это тянется уже пять суток, а при нем ни души, если не считать дуры-хозяйки, которая так крепко спит, что тут хоть дом рухни – она все равно не проснется; а если и проснется, толку от нее будет мало.
– А где же эта танцовщица?
– Представьте, какая странная вещь!
Он не пускает ее к себе.
У него какой-то болезненный страх перед ней.
Не поймешь этого человека – сплошной клубок противоречий! – Риккардо вынул часы и озабоченно посмотрел на них. – Я опоздаю в больницу, но ничего не поделаешь.
Придется младшему врачу начать обход без меня.
Жалко, что мне не дали знать раньше: не следовало бы оставлять Ривареса одного ночью.
– Но почему же он не прислал сказать, что болен? – спросил Мартини. – Мы не бросили бы его одного, ему бы следовало это знать!
– И напрасно, доктор, вы не послали сегодня за кем-нибудь из нас, вместо того чтобы сидеть там самому, – сказала Джемма.
– Дорогая моя, я хотел было послать за Галли, но Риварес так вскипел при первом моем намеке, что я сейчас же отказался от этой мысли.
А когда я спросил его, кого же ему привести, он испуганно посмотрел на меня, закрыл руками лицо и сказал:
«Не говорите им, они будут смеяться».
Это у него навязчивая идея: ему кажется, будто люди над чем-то смеются.
Я так и не понял – над чем. Он все время говорит по-испански. Но ведь больные часто несут бог знает что.
– Кто при нем теперь? – спросила Джемма.
– Никого, кроме хозяйки и ее служанки.
– Я пойду к нему, – сказал Мартини.
– Спасибо.
А я загляну вечером.
Вы найдете мой листок с наставлениями в ящике стола, что у большого окна, а опиум в другой комнате, на полке.
Если опять начнутся боли, дайте ему еще одну дозу. И ни в коем случае не оставляйте склянку на виду, а то как бы у него не явилось искушение принять больше, чем следует…
Когда Мартини вошел в полутемную комнату, Овод быстро повернул голову, протянул ему горячую руку и заговорил, тщетно пытаясь сохранить обычную небрежность тона:
– А, Мартини!
Вы, наверно, сердитесь за корректуру?
Не ругайте меня, что я пропустил собрание комитета: я не совсем здоров, и…
– Бог с ним, с комитетом!
Я видел сейчас Риккардо и пришел узнать, не могу ли я вам чем-нибудь помочь.
У Овода лицо словно окаменело.
– Это очень любезно с вашей стороны. Но вы напрасно беспокоились: я просто немножко расклеился.
– Я так и понял со слов Риккардо.
Ведь он пробыл у вас всю ночь?
Овод сердито закусил губу.
– Благодарю вас. Теперь я чувствую себя хорошо, и мне ничего не надо.
– Прекрасно! В таком случае, я посижу в соседней комнате: может быть, вам приятнее быть одному.
Я оставлю дверь полуоткрытой, чтобы вы могли позвать меня.
– Пожалуйста, не беспокойтесь. Уверяю вас, мне ничего не надо.
Вы только напрасно потеряете время…
– Бросьте эти глупости! – резко перебил его Мартини. – Зачем вы меня обманываете?
Думаете, я слепой?
Лежите спокойно и постарайтесь заснуть.
Мартини вышел в соседнюю комнату и, оставив дверь открытой, стал читать.
Вскоре он услышал, как больной беспокойно зашевелился.
Он отложил книгу и стал прислушиваться.