Впрочем, как хотите, дело ваше.
Он взял стакан левой рукой. Страшные шрамы на ней напомнили Галли о бывшем у них перед тем разговоре.
– Да, кстати, – спросил он, – где вы получили эти раны?
На войне, вероятно?
– Я же только что рассказывал, что меня бросили в мрачное подземелье и…
– Знаю. Но это вариант для синьоры Грассини… Нет, в самом деле, в бразильскую войну?
– Да, частью на войне, частью на охоте в диких местах… Всякое бывало.
– А! Во время научной экспедиции?..
Бурное это было время в вашей жизни, должно быть?
– Разумеется, в диких странах не проживешь без приключений, – небрежно сказал Овод. – И приключения, надо сознаться, бывают часто не из приятных.
– Я все-таки не представляю себе, как вы ухитрились получить столько ранений… разве только если на вас нападали дикие звери. Например, эти шрамы на левой руке.
– А, это было во время охоты на пуму.
Я, знаете, выстрелил…
Послышался стук в дверь.
– Все ли прибрано в комнате, Мартини?
Да?
Так отворите, пожалуйста… Вы очень добры, синьора… Извините, что я не встаю.
– И незачем вам вставать.
Я не с визитом… Я пришла пораньше, Чезаре: вы, наверно, торопитесь.
– Нет, у меня еще есть четверть часа.
Позвольте, я положу ваш плащ в той комнате.
Корзинку можно туда же?
– Осторожно, там яйца. Самые свежие.
Кэтти купила их утром в Монте Оливето… А это рождественские розы, синьор Риварес.
Я знаю, вы любите цветы.
Она присела к столу и, подрезав стебли, поставила цветы в вазу.
– Риварес, вы начали рассказывать про пуму, – заговорил опять Галли. – Как же это было?
– Ах да!
Галли расспрашивал меня, синьора, о жизни в Южной Америке, и я начал рассказывать ему, отчего у меня так изуродована левая рука.
Это было в Перу.
На охоте за пумой нам пришлось переходить реку вброд, и когда я выстрелил, ружье дало осечку: оказывается, порох отсырел.
Понятно, пума не стала дожидаться, пока я исправлю свою оплошность, и вот результат.
– Нечего сказать, приятное приключение!
– Ну, не так страшно, как кажется.
Всякое бывало, конечно, но в общем жизнь была преинтересная.
Охота на змей, например…
Он болтал, рассказывал случай за случаем – об аргентинской войне, о бразильской экспедиции, о встречах с туземцами, об охоте на диких зверей.
Галли слушал с увлечением, словно ребенок – сказку, и то и дело прерывал его вопросами.
Впечатлительный, как все неаполитанцы, он любил все необычное.
Джемма достала из корзинки вязанье и тоже внимательно слушала, проворно шевеля спицами и не отрывая глаз от работы.
Мартини хмурился и беспокойно ерзал на стуле.
Во всех этих рассказах ему слышались хвастливость и самодовольство. Несмотря на свое невольное преклонение перед человеком, способным переносить сильную физическую боль с таким поразительным мужеством, – как сам он, Мартини, мог убедиться неделю тому назад, – ему решительно не нравился Овод, не нравились его манеры, его поступки.
– Вот это жизнь! – вздохнул Галли с откровенной завистью. – Удивляюсь, как вы решились покинуть Бразилию.
Какими скучными должны казаться после нее все другие страны!
– Лучше всего мне жилось, пожалуй, в Перу и в Эквадоре, – продолжал Овод. – Вот где действительно великолепно!
Правда, слишком уж жарко, особенно в прибрежной полосе Эквадора, и условия жизни подчас очень суровы. Но красота природы превосходит всякое воображение.
– Меня, пожалуй, больше привлекает полная свобода жизни в дикой стране, чем красоты природы, – сказал Галли. – Там человек может действительно сохранить свое человеческое достоинство, не то что в наших городах.
– Да, – согласился Овод, – но только…
Джемма отвела глаза от работы и посмотрела на него.
Он вспыхнул и не кончил фразы.