Это было… дайте припомнить… лет тринадцать назад в Лиме.
Я говорил, что Перу прекрасная страна, но она не так уже прекрасна для тех, кто очутился там без гроша в кармане, как было со мной.
Я побывал в Аргентине, потом в Чили. Бродил по всей стране, чуть не умирая с голоду, и приехал в Лиму из Вальпарайзо матросом на судне, перевозившем скот.
В самом городе мне не удалось найти работу, и я спустился к докам, в Каллао, – решил попытать счастья там.
Ну, как известно, во всех портовых городах есть трущобы, в которых собираются матросы, и в конце концов я устроился в одном из игорных притонов.
Я исполнял должность повара, подавал напитки гостям и тому подобное.
Занятие не особенно приятное, но я был рад и этому. Там меня кормили, я видел человеческие лица, слышал хоть какую-то человеческую речь.
Вы, может быть, скажете, что радоваться было нечему, но незадолго перед тем я болел желтой лихорадкой, долго пролежал в полуразвалившейся лачуге совершенно один, и это вселило в меня ужас… И вот однажды ночью мне велели вытолкать за дверь пьяного матроса, который стал буянить. Он в этот день сошел на берег, проиграл все свои деньги и был сильно не в духе.
Мне пришлось послушаться, иначе я потерял бы место и околел с голоду; но этот человек был вдвое сильнее меня: мне пошел тогда только двадцать второй год, и после лихорадки я был слаб, как котенок.
К тому же у него в руках была кочерга… – Овод замолчал и взглянул украдкой на Джемму. – Он, вероятно, хотел разделаться со мной, отправить на тот свет, но, будучи индийским матросом, выполнил свою работу небрежно и оставил меня недобитым как раз настолько, что я мог вернуться к жизни.
– А что же делали остальные?
Неужели все испугались одного пьяного матроса?
Овод посмотрел на нее и расхохотался.
– /Остальные!/ Игроки и другие завсегдатаи притона?
Как же вы не понимаете!
Я был их слугой, /собственностью/.
Они окружили нас и, конечно, были в восторге от такого зрелища.
Там смотрят на подобные вещи, как на забаву.
Конечно, в том случае, если действующим лицом является кто-то другой.
Джемма содрогнулась.
– Чем же все это кончилось?
– Этого я вам не могу сказать. После такой драки человек обычно ничего не помнит в первые дни.
Но поблизости был корабельный врач, и, по-видимому, когда зрители убедились, что я не умер, за ним послали.
Он починил меня кое-как. Риккардо находит, что плохо, но, может быть, в нем говорит профессиональная зависть.
Как бы то ни было, когда я очнулся, одна старуха туземка взяла меня к себе из христианского милосердия – не правда ли, странно звучит?
Помню, как она, бывало, сидит, скорчившись, в углу хижины, курит трубку, сплевывает на пол и напевает что-то себе под нос.
Старуха оказалась добрая, она все говорила, что у нее я могу умереть спокойно: никто мне не помешает.
Но дух противоречия не оставил меня, и я решил выжить.
Трудная это была работа – возвращаться к жизни, и теперь мне иной раз приходит в голову, что игра не стоила свеч.
Терпение у этой старухи было поразительное. Я пробыл у нее… дай бог памяти… месяца четыре и все это время то бредил, то буйствовал, как медведь с болячкой в ухе.
Боль была, надо сказать, довольно сильная, а я человек изнеженный еще с детства.
– Что же было дальше?
– Дальше… кое-как поправился и уполз от старухи.
Не думайте, что во мне говорила щепетильность, нежелание злоупотреблять гостеприимством бедной женщины. Нет, мне было не до этого.
Я просто не мог больше выносить ее лачужку… Вы говорили о моем мужестве. Посмотрели бы вы на меня тогда!
Приступы боли возобновлялись каждый вечер, как только начинало смеркаться. После полудня я обычно лежал один и следил, как солнце опускается все ниже и ниже… О, вам никогда этого не понять!
Я и теперь не могу без ужаса видеть солнечный закат…
Наступила долгая пауза.
– Потом я пошел бродить по стране, в надежде найти какую-нибудь работу. Оставаться в Лиме не было никакой возможности.
Я сошел бы с ума… Добрался до Куско… Однако зачем мучить вас этой старой историей – в ней нет ничего занимательного.
Джемма подняла голову и посмотрела на него серьезным, глубоким взглядом. – Не говорите так, /прошу/ вас, – сказала она.
Овод закусил губу и оторвал еще одну бахромку от пледа.
– Значит, рассказывать дальше? – спросил он немного погодя.
– Если… если хотите… Но воспоминания мучительны для вас.
– А вы думаете, я забываю об этом, когда молчу?
Тогда еще хуже.
Но меня мучают не сами воспоминания.
Нет, страшно то, что я потерял тогда всякую власть над собой.
– Я не совсем понимаю…
– Мое мужество пришло к концу, и я оказался трусом.