Джемма поднялась и распахнула окно.
Кокетливо повязанная шарфом с золотой вышивкой, Зита стояла посреди дорожки, подняв над головой руку с букетом фиалок, за которым тянулись три молодых кавалерийских офицера.
– Мадам Рени! – окликнула ее Джемма.
Словно туча нашла на лицо Зиты.
– Что вам угодно, сударыня? – спросила она, бросив на Джемму вызывающий взгляд.
– Попросите, пожалуйста, ваших друзей говорить немножко потише.
Синьор Риварес плохо себя чувствует.
Танцовщица швырнула фиалки на землю.
– Allez-vous-en! – крикнула она, круто повернувшись к удивленным офицерам. – Vous m'embelez, messieurs![72] – и медленно вышла из сада.
Джемма закрыла окно.
– Они ушли, – сказала она.
– Благодарю… И простите, что вам пришлось побеспокоиться из-за меня.
– Беспокойство не большое…
Он сразу уловил нерешительные нотки в ее голосе.
– Беспокойство не большое, но…?
Вы не докончили фразы, синьора, там было «но».
– Если вы умеете читать чужие мысли, то не извольте обижаться на них.
Правда, это не мое дело, но я не понимаю…
– Моего отвращения к мадам Рени?
Это только когда я…
– Нет, я не понимаю, как вы можете жить вместе с ней, если она вызывает у вас такие чувства.
По-моему, это оскорбительно для нее как для женщины, и…
– Как для женщины? – Он резко рассмеялся. – И вы называете /ее/ женщиной?
– Это нечестно! – воскликнула Джемма. – Кто дал вам право говорить о ней в таком тоне с другими… и особенно с женщинами!
Овод отвернулся к окну и широко открытыми глазами посмотрел на заходящее солнце.
Джемма опустила шторы и жалюзи, чтобы ему не было видно заката, потом села к столику у другого окна и снова взялась за вязанье.
– Не зажечь ли лампу? – спросила она немного погодя.
Овод покачал головой.
Когда стемнело, Джемма свернула работу и положила ее в корзинку.
Опустив руки на колени, она молча смотрела на неподвижную фигуру Овода.
Тусклый вечерний свет смягчал насмешливое, самоуверенное выражение его лица и подчеркивал трагические складки у рта.
Джемма вспомнила вдруг каменный крест, поставленный ее отцом в память Артура, и надпись на нем:
Все воды твои и волны твои прошли надо мной.
Целый час прошел в молчании.
Наконец Джемма встала и тихо вышла из комнаты.
Возвращаясь назад с зажженной лампой, она остановилась в дверях, думая, что Овод заснул.
Но как только свет упал на него, он повернул к ней голову.
– Я сварила вам кофе, – сказала Джемма, опуская лампу на стол.
– Поставьте его куда-нибудь и, пожалуйста, подойдите ко мне.
Он взял ее руки в свои.
– Знаете, о чем я думал?
Вы совершенно правы, моя жизнь исковеркана.
Но ведь женщину, достойную твоей… любви, встречаешь не каждый день. А мне пришлось перенести столько всяких бед!
Я боюсь…
– Чего?
– Темноты.
Иногда я просто /не могу/ оставаться один ночью.
Мне нужно, чтобы рядом со мной было живое существо.
Темнота, кромешная темнота вокруг… Нет, нет!
Я боюсь не ада! Ад – это детская игрушка.