– Тебя убьют, – прошептала она наконец. – Ты попадешься… так сказал один человек, из тех, что ходят сюда… я слышала. А на мои расспросы ты отвечаешь смехом.
– Зита, милая! – сказал Овод, с удивлением глядя на нее. – Ты вообразила бог знает что!
Может, меня и убьют когда-нибудь – революционеры часто так кончают, но п-почему это должно случиться именно теперь?
Я рискую не больше других.
– Другие! Какое мне дело до других!
Ты не любишь меня! Разве с любимой женщиной так поступают? Я лежу по ночам не смыкая глаз и все думаю, арестован ты или нет. А если засыпаю, то вижу во сне, будто тебя убили.
О собаке, вот об этой собаке ты заботишься больше, чем обо мне!
Овод встал и медленно отошел на другой конец террасы.
Он не был готов к такому объяснению и не знал, что сказать ей.
Да, Джемма была права – его жизнь зашла в тупик, и выбраться из этого тупика будет трудно.
– Сядем и поговорим обо всем спокойно, – сказал он, подойдя к Зите. – Мы, видно, не поняли друг друга.
Я не стал бы шутить, если б знал, что ты серьезно чем-то встревожена.
Расскажи мне толком, что тебя так взволновало, и тогда все сразу выяснится.
– Выяснять нечего.
Я и так вижу, что ты ни в грош меня не ставишь.
– Дорогая моя, будем откровенны друг с другом.
Я всегда старался быть честным в наших отношениях и, насколько мне кажется, не обманывал тебя насчет своих…
– О да! Твоя честность бесспорна! Ты никогда не скрывал, что считаешь меня непорядочной женщиной, – чем-то вроде дешевой побрякушки, побывавшей до тебя в других руках!
– Замолчи, Зита!
Я не позволяю себе так думать о людях!
– Ты меня никогда не любил, – с горечью повторила она.
– Да, я тебя никогда не любил.
Но выслушай и не суди строго, если можешь.
– Я не осуждаю, я…
– Подожди минутку.
Вот что я хочу сказать: условности общепринятой морали для меня не существуют.
Я считаю, что в основе отношений между мужчиной и женщиной должно быть чувство приязни или неприязни.
– Или деньги, – вставила Зита с резким смешком.
Овод болезненно поморщился:
– Да, это самая неприглядная сторона дела.
Но, уверяю тебя, я не позволил бы себе воспользоваться твоим положением, и между нами ничего бы не было, если бы я тебе не нравился.
Я никогда не поступал так с женщинами, никогда не обманывал их в своих чувствах.
Поверь мне, что это правда.
Зита молчала.
– Я рассуждал так, – снова заговорил Овод. – Человек живет один как перст в целом мире и чувствует, что присутствие женщины скрасит его одиночество. Он встречает женщину, которая нравится ему и которой он тоже не противен… Так почему же не принять с благодарностью то, что она может ему дать, зачем требовать и от нее и от себя большего?
Я не вижу тут ничего дурного – лишь бы в таких отношениях все было по-честному, без обмана, без ненужных обид.
Что же касается твоих связей с другими мужчинами до нашей встречи, то я об этом как-то не думал.
Мне казалось, что наша дружба будет приятна нам обоим, а лишь только она станет в тягость, мы порвем друг с другом.
Если я ошибся… если ты смотришь теперь на это по-иному, значит…
Он замолчал.
– Значит?.. – чуть слышно повторила Зита, не глядя на него.
– Значит, я поступил с тобой дурно, о чем весьма сожалею.
Но это получилось помимо моей воли.
– Ты «весьма сожалеешь», «это получилось помимо твоей воли»! Феличе! Да что у тебя – каменное сердце?
Неужели ты сам никогда не любил, что не видишь, как я люблю тебя!
Что-то дрогнуло в нем при этих словах.
Он так давно не слышал, чтобы кто-нибудь говорил ему «люблю».
А Зита уже обнимала его, повторяя:
– Феличе! Уедем отсюда!
Уедем из этой ужасной страны, от этих людей, у которых на уме одна политика!