Не зайдете ли вы ко мне сегодня вечером?
– Захочет ли ваше преосвященство принять человека, который повинен в смерти собственного сына?
Вопрос прозвучал почти вызывающе, и Монтанелли вздрогнул и съежился, словно от холодного ветра.
– Да сохранит меня бог осудить вас, что бы вы ни сделали! – торжественно сказал он. – В глазах господа все мы грешники, а наша праведность подобна грязным лохмотьям.
Если вы придете ко мне, я приму вас так, как молю всевышнего принять меня, когда наступит мой час.
Овод порывисто взмахнул руками.
– Слушайте, – сказал он. – И вы тоже слушайте, верующие!
Если человек убил своего единственного сына – сына, который любил его и верил ему, был плотью от плоти его и костью от кости его, если ложью и обманом он завлек его в ловушку, то может ли этот человек уповать на что-нибудь на земле или в небесах?
Я покаялся в грехе своем богу и людям. Я перенес наказание, наложенное на меня людьми, и они отпустили меня с миром. Но когда же скажет мне господь мой:
«Довольно»?
Чье благословение снимет с души моей его проклятие?
Какое отпущение грехов загладит то, что я сделал?
Наступила мертвая тишина; все глядели на Монтанелли и видели, как вздымается крест на его груди.
Наконец он поднял глаза и нетвердой рукой благословил народ:
– Господь всемилостив!
Сложите к престолу его бремя души вашей, ибо сказано:
«Сердца разбитого и сокрушенного не отвергай».
Кардинал повернулся и пошел по площади, останавливаясь на каждом шагу поговорить с народом или взять на руки ребенка.
Вечером того же дня, следуя указаниям, написанным на бумажке, в которую был завернут образок, Овод отправился к условленному месту встречи.
Это был дом местного врача – активного члена организации.
Большинство заговорщиков было уже в сборе, и восторг, с которым они приветствовали появление Овода, дал ему новое доказательство его популярности.
– Мы очень рады снова увидеть вас, – сказал врач, – но еще больше обрадуемся, когда вы отсюда уедете.
Ваш приезд – дело чрезвычайно рискованное, и я лично был против этого плана.
Вы уверены, что ни одна из полицейских крыс не заметила вас сегодня утром на площади?
– 3-заметить-то, конечно, заметили, да не узнали.
Доминикино все в-великолепно устроил.
Где он, кстати?
– Сейчас придет.
Итак, все сошло гладко?
Кардинал дал вам благословение?
– Дал благословение?
Это бы еще ничего! – раздался у дверей голос Доминикино. – Риварес, у вас сюрпризов, как в рождественском пироге.
Какими еще талантами вы нас удивите?
– А что такое? – лениво спросил Овод.
Он полулежал на кушетке, куря сигару; на нем еще была одежда паломника, но парик и борода валялись рядом.
– Я и не подозревал, что вы талантливый актер.
Никогда в жизни не видел такой великолепной игры!
Вы тронули его преосвященство почти до слез.
– Как это было?
Расскажите, Риварес.
Овод пожал плечами.
Он был неразговорчив в этот вечер, и, видя, что от него ничего не добьешься, присутствующие обратились к Доминикино.
Когда тот рассказал о сцене, разыгравшейся утром на рынке, один молодой рабочий угрюмо проговорил:
– Вы, конечно, ловко все это проделали, да только я не вижу, какой кому прок от такого представления.
– А вот какой, – ответил Овод. – Я теперь могу расхаживать свободно и делать, что мне вздумается, и ни одной живой душе никогда и в голову не придет заподозрить меня в чем-нибудь.
Завтра весь город узнает о сегодняшнем происшествии, и при встрече со мной сыщики будут думать:
«Это сумасшедший Диэго, покаявшийся в грехах на площади».
В этом есть большая выгода.
– Да, конечно!
Но все-таки лучше было бы сделать все как-нибудь по-другому, не обманывая кардинала.