Ведь дело идет о жизни и смерти.
– Даже и две минуты не хочу быть серьезным, друг мой. Ни жизнь, ни смерть не стоят того.
Он завладел обеими ее руками и поглаживал их кончиками пальцев.
– Не смотрите же так сурово, Минерва[83].
Еще минута, и я заплачу, а вам станет жаль меня.
Мне хочется, чтобы вы улыбнулись, у вас такая неожиданно добрая улыбка… Ну-ну, не бранитесь, дорогая!
Давайте есть печенье, как двое примерных деток, и не будем ссориться – ведь завтра придет смерть.
Он взял с тарелки печенье и разделил его на две равные части, стараясь, чтобы глазурь разломилась как раз посередине.
– Пусть это будет для нас причастием, которое получают в церкви благонамеренные люди.
«Примите, идите; сие есть тело мое».
И мы должны в-выпить вина из одного стакана… Да, да, вот так.
«Сие творите в мое воспоминание…»[84]
Джемма поставила стакан на стол.
– Перестаньте! – сказала она срывающимся голосом.
Овод взглянул на нее и снова взял ее руки в свои.
– Ну, полно.
Давайте помолчим.
Когда один из нас умрет, другой вспомнит эти минуты.
Забудем шумный мир, который так назойливо жужжит нам в уши, пойдем рука об руку в таинственные чертоги смерти и опустимся там на ложе, усыпанное дремотными маками.
Молчите!
Не надо говорить.
Он положил голову к ней на колени и закрыл рукой лицо.
Джемма молча провела ладонью по его темным кудрям.
Время шло, а они сидели, не двигаясь, не говоря ни слова.
– Друг мой, скоро двенадцать, – сказала наконец Джемма.
Овод поднял голову. – Нам осталось лишь несколько минут.
Мартини сейчас вернется.
Быть может, мы никогда больше не увидимся.
Неужели вам нечего сказать мне?
Овод медленно встал и отошел в другой конец комнаты.
С минуту оба молчали.
– Я скажу вам только одно, – еле слышно проговорил он, – скажу вам…
Он замолчал и, сев у окна, закрыл лицо руками.
– Наконец-то вы решили сжалиться надо мной, – прошептала Джемма.
– Меня жизнь тоже никогда не жалела. Я… я думал сначала, что вам… все равно.
– Теперь вы этого не думаете?
Не дождавшись его ответа, Джемма подошла и стала рядом с ним.
– Скажите мне правду! – прошептала она. – Ведь если вас убьют, а меня нет, я до конца дней своих так и не узнаю… так и не уверюсь, что…
Он взял ее руки и крепко сжал их:
– Если меня убьют… Видите ли, когда я уехал в Южную Америку… Ах, вот и Мартини!
Овод рванулся с места и распахнул дверь.
Мартини вытирал ноги о коврик.
– Пунктуальны, как всегда, – м-минута в минуту!
Вы ж-живой хронометр, Мартини.
Это и есть ваш д-дорожный плащ?
– Да, тут еще кое-какие вещи.
Я старался донести их сухими, но дождь льет как из ведра.
Скверно вам будет ехать.
– Вздор!
Ну, как на улице – все спокойно?