– Да. Шпики, должно быть, ушли спать.
Оно и не удивительно в такую скверную погоду… Это кофе, Джемма?
Риваресу следовало бы выпить чего-нибудь горячего, прежде чем выходить на дождь, не то простуда обеспечена.
– Это черный кофе. Очень крепкий.
Я пойду вскипячу молоко.
Джемма пошла на кухню, крепко сжав зубы, чтобы не разрыдаться.
Когда она вернулась с молоком, Овод был уже в плаще и застегивал кожаные гетры, принесенные Мартини.
Он стоя выпил чашку кофе и взял широкополую дорожную шляпу.
– Пора отправляться, Мартини. На всякий случай пойдем к заставе кружным путем… До свидания, синьора.
Я увижу вас в пятницу в Форли, если, конечно, ничего не случится.
Подождите минутку, в-вот вам адрес.
Овод вырвал листок из записной книжки и написал на нем несколько слов карандашом.
– У меня он уже есть, – ответила Джемма безжизненно ровным голосом.
– Разве?
Ну, в-все равно, возьмите на всякий случай… Идем, Мартини.
Тише!
Чтобы дверь даже не скрипнула.
Они осторожно сошли вниз.
Когда наружная дверь затворилась за ними, Джемма вернулась в комнату и машинально взглянула на бумажку, которую дал ей Овод.
Под адресом было написано:
Я скажу вам все при свидании.
Глава II
В Бризигелле был базарный день. Из соседних деревушек и сел съехались крестьяне – кто с домашней птицей и свиньями, кто с молоком, с маслом, кто с гуртами полудикого горного скота.
Люди толпами двигались взад и вперед по площади, смеясь, отпуская шутки, торгуясь с продавцами дешевых пряников, винных ягод и семечек.
Загорелые босоногие мальчишки валялись на мостовой под горячими лучами солнца, а матери их сидели под деревьями с корзинами яиц и масла.
Монсеньер Монтанелли вышел на площадь поздороваться с народом.
Его сразу окружила шумная толпа детей, протягивающих ему пучки ирисов, красных маков и нежных белых нарциссов, собранных по горным склонам.
На любовь кардинала к диким цветам смотрели снисходительно, как на одну из слабостей, которые к лицу мудрым людям.
Если бы кто-нибудь другой на его месте наполнял свой дом травами и растениями, над ним бы, наверно, смеялись, но «добрый кардинал» мог позволить себе такие невинные причуды.
– А, Мариучча! – сказал он, останавливаясь около маленькой девочки и гладя ее по головке. – Как ты выросла!
А бабушка все мучается ревматизмом?
– Бабушке лучше, ваше преосвященство, а вот мама у нас заболела.
– Бедная!
Пусть зайдет к доктору Джордано, он ее посмотрит, а я поищу ей какое-нибудь место здесь – может быть, она и поправится… Луиджи!
Как твои глаза – лучше?
Монтанелли проходил по площади, разговаривая с горцами.
Он помнил имена и возраст их детей, все их невзгоды и беды, заботливо справлялся о корове, заболевшей на рождество, о тряпичной кукле, попавшей под колесо в прошлый базарный день.
Когда он вернулся в свой дворец, торговля на базаре шла полным ходом.
Хромой человек в синей блузе, со шрамом на левой щеке и шапкой черных волос, свисавших ему на глаза, подошел к одному из ларьков и, коверкая слова, спросил лимонаду.
– Вы, видно, нездешний, – поинтересовалась женщина, наливая ему лимонад.
– Нездешний.
С Корсики.
– Работы ищите?
– Да. Скоро сенокос. Один господин – у него под Равенной своя ферма – приезжал на днях в Бастию и говорил мне, что около Равенны работы много.
– Надо думать, пристроитесь; только времена теперь тяжелые.
– А на Корсике, матушка, и того хуже.
Что с нами, бедняками, будет, прямо не знаю…
– Вы один оттуда приехали?
– Нет, с товарищем.
Вон с тем, что в красной рубашке… Эй, Паоло!