- Если вы готовы, пойдемте в дом, - сказал он.
- Сейчас я оденусь, - сказал Бэйтмен.
- Да разве вы не захватили для своего друга парео, Тедди?
- Он, наверно, предпочтет свой костюм, - улыбнулся Эдвард.
- Ну, разумеется, - мрачно отозвался Бэйтмен, видя, что Эдвард опоясался набедренной повязкой и уже готов идти, а сам он еще и рубашку не надел.
- А ногам не больно босиком? - спросил он.
- Мне показалось, дорога каменистая.
- Ну, я привык.
- Приятно переодеться в парео, когда возвращаешься из города, - сказал Джексон.
- Если бы вы собирались остаться на Таити, я бы очень советовал вам позаимствовать эту привычку.
Я, пожалуй, не видывал одежды разумней.
Прохладно, удобно и недорого.
Они поднялись к дому, и Джексон ввел их в просторную комнату с выбеленными стенами, где стоял накрытый к обеду стол, Бэйтмен заметил, что на нем пять приборов.
- Ева, - позвал Джексон, - выйди покажись другу Тедди и приготовь нам коктейли.
Потом он подвел Бэйтмена к широкому низкому окну.
- Смотрите, - сказал он и торжественно повел рукой.
- Смотрите хорошенько.
Кокосовые пальмы беспорядочной толпой спускались по крутому склону к лагуне, и в вечернем свете она вся переливалась нежными красками, точно грудь голубки.
Неподалеку на берегу ручья теснились туземные хижины, а у рифа четко вырисовывался силуэт челна и в нем - два рыбака.
Дальше открывался беспредельный простор Тихого океана, и в двадцати милях, воздушный, бесплотный, точно сотканный воображением поэта, виднелся несказанной прелести остров Муреа.
Красота была такая, что у Бэйтмена дух захватило.
- В жизни не видел ничего подобного, - вымолвил он наконец.
Арнольд Джексон не отрываясь смотрел на раскинувшуюся перед ними картину, и взгляд у него был мечтательный и мягкий.
Тонкое, задумчивое лицо его было сосредоточенно и строго, и, взглянув на него, Бэйтмен вновь поразился его необычайной одухотворенности.
- Истинная красота, - прошептал Арнольд Джексон.
- Не часто случается видеть ее лицом к лицу.
Всмотритесь в нее, мистер Хантер, такого вы уже никогда больше не увидите, ибо мгновение преходяще, но память о нем всегда будет жить в вашем сердце.
Вы коснулись вечности.
Голос его был глубок и звучен.
Казалось, ему ведомы одни лишь возвышенные мысли и чувства, и Бэйтмен не без труда напомнил себе, что человек, говорящий это, - преступник и злостный обманщик.
Но тут Эдвард, словно услыхав что-то, быстро обернулся.
- Моя дочь, мистер Хантер.
Бэйтмен пожал ей руку.
У нее были великолепные темные глаза и смеющийся алый рот, но кожа смуглая и вьющиеся волосы, рассыпанные по плечам, угольно-черные.
Весь наряд - один только розовый ситцевый балахон, ноги босы, а на голове венок из белых душистых цветов.
Прелестное создание.
Словно богиня полинезийской весны.
Она слегка смутилась, но не больше Бэйтмена, который с самого начала чувствовал себя здесь крайне неловко и пришел в еще большее замешательство, увидев, как эта маленькая сильфида опытной рукой смешала три коктейля.
- Сделай-ка нам покрепче, девочка, - сказал Джексон.
Она разлила коктейли по бокалам и с очаровательной улыбкой подала их мужчинам.
Бэйтмен льстил себя надеждой, что он в совершенстве владеет тонким искусством смешивать коктейли, и не на шутку удивился, когда оказалось, что этот коктейль превосходен.
Джексон заметил невольное восхищение на лице гостя и горделиво рассмеялся.
- Недурно, а?
Я сам обучал девочку, а ведь в былые времена в Чикаго я любому бармену мог дать сто очков вперед.
В тюрьме от нечего делать я развлекался тем, что придумывал новые коктейли, но, если уж говорить всерьез, нет ничего лучше сухого мартини.
Бэйтмен вздрогнул точно от удара, кровь прилила к его щекам и тотчас вновь отхлынула.
Он не находил слов, но тут в комнату вошел туземец с огромной суповой миской, все сели за стол.
Вскользь брошенное замечание о коктейле, как видно, пробудило в Арнольде Джексоне цепь воспоминаний, и он стал рассказывать о днях, проведенных в тюрьме.
Говорил легко, свободно и беззлобно, словно прошел курс наук где-то в чужой стране и теперь делился впечатлениями.
Обращался он к Бэйтмену, и Бэйтен поначалу смутился, а потом и вовсе не знал, куда деваться.