Он видел, что Эдвард не сводит с него глаз и глаза эти искрятся лукавством.
Он багрово покраснел, решив, что Джексон потешается над ним, вдруг почувствовал себя дураком, хотя для этого, конечно, не было никаких оснований, и обозлился. Ну и бесстыдство, другого слова не подберешь!
И цинизм этого Арнольда Джексона - все равно, подлинный он или напускной - просто возмутителен.
Обед шел своим чередом.
Чем только не потчевали Бэйтмена: и сырой рыбой, и еще какими-то непонятными кушаньями, - он пробовал их из одной только вежливости, но, к величайшему своему удивлению, убеждался, что они очень даже вкусны.
А потом случилось самое убийственное для Бэйтмена происшествие за весь этот вечер.
Перед его прибором лежал небольшой венок, и, желая поддержать разговор, он что-то сказал о красоте цветов.
- Ева сплела его для вас, - сказал Джексон, - да, видно, постеснялась отдать.
Бэйтмен взял венок в руки и вежливо поблагодарил девушку.
- Вы должны его надеть, - сказала она с улыбкой и покраснела.
- Я?
Ну, что вы!
- Это очень милый таитянский обычай, - сказал Арнольд Джексон.
Перед его прибором тоже лежал венок, и он возложил его себе на голову.
Эдвард последовал его примеру.
- Боюсь, мой костюм не подходит к случаю, - поежился Бэйтмен.
- Хотите парео? - с живостью спросила Ева.
- Я мигом принесу.
- Нет, весьма признателен.
Мне и так удобно.
- Покажите ему, как надевают венок, Ева, - сказал Эдвард.
В эту минуту Бэйтмен ненавидел своего лучшего друга.
Ева встала из-за стола и с веселым смехом возложила венок на его черные волосы.
- Он вам очень к лицу, - сказала миссис Джексон.
- Правда, Арнольд?
- Ну, конечно.
Бэйтмена даже пот прошиб.
- Какая жалость, что уже темно, - сказала Ева, - а то бы мы вас троих сфотографировали.
Бэйтмен возблагодарил свою счастливую звезду.
Конечно, вид у него дурацкий: синий костюм, стоячий воротничок, все строго, аккуратно, как подобает джентльмену, и вдруг на голове этот нелепый венок.
Он негодовал, никогда еще ему не стоило такого труда сохранять хотя бы видимость любезности.
Его бесил этот старик во главе стола, полуголый, с лицом святого и с живыми цветами на красивых белых кудрях.
Просто чудовищно.
Но вот обед кончился, Ева с матерью остались убирать со стола, а мужчины вышли на веранду.
Было очень тепло, и воздух напоен ароматом белых ночных цветов.
Полная луна сияла в безоблачном небе, и лунная дорожка протянулась по широкой глади океана, уводя в беспредельные просторы Вечности.
Арнольд Джексон нарушил молчание.
Своим звучным, мелодичным голосом он заговорил о туземцах, о древних легендах Таити.
То были диковинные рассказы о былых временах, об опасных путешествиях в неведомые края, о любви и смерти, о ненависти и мщении.
Рассказы об искателях приключений, открывших эти затерянные в океане острова, о мореплавателях, которые селились здесь и брали в жены дочерей славных вождей таитянских племен, о пестрой жизни бродяг и авантюристов, промышляющих на этом серебристом побережье.
Бэйтмен, возмущенный до глубины души, поначалу слушал Джексона угрюмо, но вскоре какое-то колдовство, таившееся в этих рассказах, завладело им, и он сидел точно завороженный.
Романтический мираж заслонил от него трезвый свет будней.
Уж не забыл ли он, что Арнольд Джексон красноречив, как змий, что своим красноречием он выманивал миллионы у доверчивых людей, что это красноречие едва не помогло ему ускользнуть от кары за его преступления?
Не было на свете человека сладкоречивей, и никто на свете не умел так вовремя остановиться.
Неожиданно Джексон поднялся.
- Ну, мальчики, вы давно не виделись.
Я ухожу, вам надо поболтать.
Когда захотите лечь, Тедди покажет вам, где постель.
- Но я вовсе не собирался оставаться у вас ночевать, мистер Джексон, сказал Бэйтмен.
- Это куда удобнее.