Мы позаботимся, чтобы вас вовремя разбудили.
И, любезно пожав руку гостю, Арнольд Джексон откланялся, величавый, точно епископ в полном облачении.
- Разумеется, если хочешь, я отвезу тебя в Папеэте, - сказал Эдвард, но лучше оставайся.
Проехаться берегом на заре - истинное наслаждение.
Несколько минут оба молчали.
Бэйтмен не знал, как приступить к разговору, который после всех событий дня стал казаться ему еще важнее.
- Когда ты возвращаешься в Чикаго? - неожиданно спросил он.
Минуту Эдвард молчал.
Потом лениво через плечо посмотрел на друга и улыбнулся:
- Не знаю.
Пожалуй, что никогда.
- То есть как? Что ты говоришь? - воскликнул Бэйтмен.
- Мне здесь хорошо.
А от добра добра не ищут, правда?
- Боже милостивый, но не можешь же ты весь свой век здесь просидеть.
Да разве это жизнь?
Это значит похоронить себя заживо.
Уедем, Эдвард, уедем сейчас же, пока еще не поздно.
Я так и знал, что с тобой что-то неладно.
Ты влюбился в этот остров, подпал под дурное влияние, но стоит тебе вырваться отсюда - и ты возблагодаришь судьбу.
Ты будешь чувствовать себя, как наркоман, который наконец излечился от своей страсти.
И тогда ты поймешь, что два года дышал отравленным воздухом.
Ты даже не представляешь себе, какое это будет облегчение - вновь полной грудью вдохнуть свежий и чистый воздух родины.
Бэйтмен говорил торопливо, сбивчиво, и в голосе его звучали искреннее волнение и нежность.
Эдвард был тронут.
- Спасибо тебе, дружище.
- Едем завтра, Эдвард.
Тебе вообще не следовало приезжать сюда, это была ошибка.
Здешняя жизнь не для тебя.
- Ты вот говоришь: такая жизнь, этакая.
А по-твоему, как надо жить?
- Да тут не может быть двух мнений.
Надо исполнять свой долг, упорно трудиться, выполнять все обязательства, которые накладывает на тебя твое положение в обществе.
- И в чем награда?
- Награда в сознании, что ты достиг всего, к чему стремился.
- Что-то очень уж возвышенно для меня, - сказал Эдвард, и в ночной полутьме Бэйтмен разглядел, что он улыбается.
- Боюсь, ты сочтешь, что я безнадежно опустился.
У меня сейчас есть кое-какие мыли, которые три года назад, вероятно, показались бы мне возмутительными.
- Тебе внушил их Арнольд Джексон? - с презрением спросил Бэйтмен.
- Он не нравится тебе?
Пожалуй, это естественно.
Сперва он и мне не нравился.
Я страдал теми же предрассудками, что и ты.
Джексон необыкновенный человек.
Ты сам видел, он не делает секрета из своего пребывания в тюрьме.
Не думаю, чтобы он сожалел об этом или о преступлениях, которые привели его туда.
Я слышал от него одну-единственную жалобу - что в тюрьме он подорвал свое здоровье.
По-моему, он просто не знает, что такое угрызения совести.
Нравственных критериев для него не существует.
Он приемлет все на свете, в том числе и себя самого.